Уже сверкнула за ольховниками излука Воркуши, показалась и сама деревня, когда Дубровин, к удивлению шофера, сказал спокойным тоном:
— Поворачивай, Дима, обратно.
Дима только пожал плечами, но по скромности своей не стал спрашивать о причине переменчивых указаний.
— Иногда необходимо вовремя остановиться… Пожалуй, так будет лучше, — не объясняя шоферу, а рассуждая вслух, добавил Дубровин.
В назначенный день Окладников прислал трактор с тележкой и машину. Погрузили все пожитки, женщин посадили в кабину, мужики забрались наверх в кузов. Сразу почти наполовину обезлюдело Заречье.
И Лена Полякова, видимо, здесь не задержится. Чуть ли не каждый вечер в деревне появляется голубой мотоцикл Кости Смирнова: парень с серьезными намерениями, похоже, что дело у них кончится свадьбой, так что увезет он ее в свой богатый колхоз. Еще одна неожиданность для Дубровина.
Ферма осенью ликвидируется, потому что некому ее будет обслуживать. Значит, недолог век Заречья…
Тимофей Филимонов доволен новым жильем. Устроил шумное новоселье, нахально бахвалился:
— Дубровин думал, свет клином сошелся на евонном совхозе. Тьфу! Небось теперь почесывает затылок. Думал, поклонюсь я ему. Шалишь! У меня, брат, ребята — орлы, не дадут батьку в обиду. Скоро Игорь из армии воротится, избу перевезем: два наших дома будет в селе. Вот так! А то вдруг Филимонов нехорош стал. Скажи мне, кто не пьет-то? А? Только не каждый спроста, как я. Ну, употребляю, бываю малость пьян — не велик изъян. Нынче уважать надо человека. Понятно?
ОСЕНЬЮ БУДЕТ ПОЗДНО
Всего хозяйства у Анфисы Егоровны — кот да куры, давно не держит ни коровы, ни козы, а сена немного накашивает со своего усада: покупатели в любое время найдутся — все лишняя копейка, и для запаху на повети (может быть, сын приедет, захочет поспать на зароде). Ее сенокос лишен той суетливости, поспешности, страдного азарта, которым заражается все село в разгар лета. Никулинские ездят косить на дальние речные пожни, в заброшенные деревни, возят сено машинами, тракторами. У Егоровны дело обстоит проще: сегодня высушила копенку, привязала ее веревкой к носилкам, чтобы можно было обойтись без посторонней помощи. К счастью, дом поставлен на удобном месте, съезд с повети спускается прямо в гумно.
Тащит Егоровна носилки волоком, задние концы оставляют след на кошенине, как полозья. Шагов двадцать пройдет — остановится, спешить некуда, не дождь накрывает. Старик Евсеев окликнул ее из своего огорода:
— Егоровна, ты пошто одна-то надсажаешься? Позвала бы нашу Шурку.
— В лошадки играю, Степанович, — шутливо ответила она. — Чай, не первый раз, я ведь помаленьку.
А стала подниматься на поветь и охнула от боли, выпустила из рук носилки, присев на бревенчатый накат. Давно беспокоила ее непонятная ломота в левом боку, и часто мутит внутри, будто бы отравилась. Прислушивалась Егоровна к своему скрытому недугу, особенно по ночам, иной раз до утра глаз не сомкнет, но такого не бывало, чтобы схватило, словно железной пятерней.
Привалилась к копенке, запрокинула голову и вдруг увидела, как высоко-высоко в знойной выси летит самолет, самого его она не могла разглядеть, только след снежной белизны тянулся по небу. На таких самолетах летает ее сын, который служит в далекой Германии. Страсть-то какая! Ну-ка что-нибудь поломается — праху не найдешь от летчика. Зачем Миша выбрал эту опасную службу?
Боль унималась, Егоровна с тоской думала о сыне, о том, что судьба занесла его в чужие края и не скоро приведется увидеться. Как было бы хорошо, если бы приехал он сейчас в отпуск, да прислал письмо — не сулится нынешним летом. Не своя воля.
Добралась до постели и больше не принималась ни за какие дела, утром только встала покормить кур и снова думала о сыне, чувствуя отрешенность от всех домашних дел. Никогда она не знала семейной жизни, а был у нее единственный сын Миша. Много обиды пришлось стерпеть ему за ошибку матери, обзывали самым унизительным в деревне словом. Люди бывают жестоки, когда дело доходит до ругани: все тебе припомнят, все влепят прямо в глаза, и ее корили родным сыном, дескать, пригульный. Трудно тогда жилось, народ был нервный, издерганный.
Миша вырос, окончил десятилетку (за двадцать верст ходил в район), она все положила ради этого: пусть выучится не хуже других, пусть ничем не упрекнет свою мать. Теперь никто не осмеливался сказать худого слова ни ей, ни сыну. Он поступил в военное училище, приезжал в Никулино курсантом, после — офицером, все относились к нему уважительно.