На переборке висят несколько Мишиных фотокарточек. Вот он в десятилетке снимался — полосатая рубашка, короткорукавый пиджачок, светлые волосы старательно причесаны, и все же справа торчит вихор. Это — в училище со своими дружками. И всей семьей сфотографировались, внучата уже большие: Игорю пятнадцатый год, Леночке — восьмой. Но больше всех нравится Егоровне карточка, на которой Миша во весь рост, в парадном кителе и фуражке с кокардой. Она гордилась сыном, высоко взлетел ее сокол, много риску, да разве удержишь возле себя? И когда над селом появлялся снежно-белый след реактивного самолета, сопровождаемый громовыми раскатами, хотелось верить, что летит Миша, хотелось, чтобы видели и знали все это односельчане.
На лестнице послышались шаги, Александра Евсеева принесла кринку молока.
— Нездоровится, что ли, Егоровна?
— Ой, девка, совсем занедужила! Болит вот здесь, крутит-мутит, никакого аппетиту нет.
— Надо бы к врачу, — посоветовала Александра.
— У меня ведь это давно, поболит да отстанет, а вчера слегла. Эдак-то, думаю, и помру, не сказав никому слова, и не скоро спохватятся обо мне, потому что наше дело таковское. Спасибо, вот ты пришла, дай бог тебе здоровья.
— Все-таки врача позову, хуже, если запустишь болезнь. А я смотрю, у тебя и дыму нет из трубы, и огурцы не поливаешь. Может быть, молочка попьешь, полегчает. — Поставила кринку на стол и ушла.
Часа через два явился никулинский врач, Степанов Павел Александрович, мужчина еще молодой, очень подвижный, но рано начавший лысеть. Лицо у него было узкое, как бы заостренное, с крупным носом, слегка искривленным вправо, и немигающими темными глазами. Посчитал пульс, посмотрел язык, послушал трубкой, долго мял пальцами живот, когда нажал под ребрами, Егоровна охнула и поморщилась. Он пытливо посмотрел ей в глаза, покачал головой, мол, плохи дела.
— Чего хоть у меня?
— Трудно сказать, бабушка. В больнице посмотрим без спешки, — уклончиво ответил врач.
— В больницу-то не хотелось бы, одна я живу, некому в огороде полить, кур покормить.
— Я все сделаю, не беспокойся, Егоровна, — предложила Александра. — Ты собирайся, сейчас сбегаю к конторе за машиной.
Больница на противоположном конце села. Посадили Анфису Егоровну в машину, глянула она в боковое окно на свой безмолвный дом под вековой липой, так сердце и сжалось. Шофер, веселый Глебка Тараканов, подбодрил:
— Не горюй, Егоровна! Выздоровеешь, приеду за тобой. Самоварчик поставишь, бутылочку — выпьем за твое здоровье.
Ни разу на веку не лежала она в больнице, видать, серьезный недуг, не зря врач сочувственно покачал головой.
Потянулись пустые, отравленные дни. Анфиса Егоровна не только не поправлялась, но чувствовала себя все хуже. Принимала микстуру и таблетки, зная, что пользы от них нет, что они назначены только как некоторое утешение больной. Самому врачу было вроде неловко перед ней, потому что приходилось попросту обманывать старуху. Правда, он оказался заботливым человеком, через некоторое время перевел Егоровну в отдельную палату, и это пришлось очень кстати: надоели ей Нюрка Сиротина с маслозавода да продавщица Клавдия Ивановна своими разговорами про всякие болезни, все пытались по-своему определить Егоровнину хворь, сколько всякой страсти напридумывали!
Не нужны ей были никакие разговоры, раздражали посторонние люди, хотелось покоя, и теперь она тихо лежала на свежей постели, словно желая перехитрить навязчивую болезнь, спряталась от нее в этой уютной палате. За окном шушукаются березы, слабые светотени от них колышутся по белым стенам и потолку. Хоть бы уснуть, забыться на минуту. Сыну послала письмо, просила приехать, если хочет успеть повидаться…
Явился нежданно-негаданно Арсений Комаров, мужик себе на уме, и уж если он пришел за пять верст из своего Починка, значит, есть какая-то надобность.
— Здорово, Егоровна! Какая лихоманка тебя скрутила? Говорят, давно лежишь, вот и надумал зайти проведать.
Присел на краешек табуретки, легко кинул ногу на ногу, сцепив на коленке жилистые пальцы. А был он немного моложе Егоровны, тоже на пенсии. Бывало, все смолу собирал в сосняках за Тимонихой. Не знаючи встретиться с ним — подумаешь, сам леший. Ростом Комаров мал, голова несоразмерно большая, лицо темное, шишковатое, как бы из старого пня вытесано.
— Давно свалилась, Арсений Яковлевич, прямо измаялась. Ты вон бегаешь, как молодой месяц.