— Не пожалуюсь. Я как вошел сюда, дак меня воротит с одного больничного запаху, дня бы не пролежал. Дай-ка, окошко приоткрою.
— Полно храбриться, прижмет — никуда не денешься. Ты чего с рюкзаком-то?
— Хлеба взять, да его еще не привезли: на пекарне сейчас Люська вместо Федоровича, зашилась, наверно.
Комаров все застегивал верхнюю пуговицу пиджака, а она тотчас выскальзывала из разносившейся, затертой до блеска петли. Кепку не снял, прищурившись, как если бы смотрел против солнца, уставился из-под козырька на землисто-дряблое лицо старухи с глубоко запавшими глазами, на высохшие руки, словно бы прикидывая, надолго ли хватит тех малых сил, которые оставались в этом немощном теле. Он обдумывал, как лучше начать щепетильный разговор по интересующему его делу.
— У меня нынче восемь человек в доме, не знаю, как Колюху отделить. Ему, вишь, хочется в село перебраться: на работу далеко бегать. Постой, говорю, Егоровну спрошу, вдруг будет продавать дом. Ты уж не обессудь, может, и не время заводить об этом речь, а все же заранее бы договориться.
— Сын приедет, пускай и распорядится избой.
— Да ведь Михаил здесь жить не будет.
— Летом в отпуск надумает приехать — дача своя.
— Если приедет, хошь — у Колюхи поживет, хошь — у меня в Починке, там еще лучше — лес, река под рукой, — уговаривал Комаров. — Ей-ей, зря Егоровна, не соглашаешься, мы бы и деньги хоть сейчас заплатили.
— Пошто мне их под подушкой-то держать? Помру, дак с собой денег не возьмешь, а может, бог даст, помаленьку оклемаюсь.
Комарова начинало злить упрямство старухи, ведь на ладан дышит, а соблюдает свой интерес. Поднялся с табуретки.
— Тогда напиши Михаилу, чтоб, в случае чего, мне дом-то продал, кабы не перебил другой покупатель.
— Жду его со дня на день, не приедет — напишу.
— Ладно, поправляйся.
«На тот свет спроваживает. Конечно, мне уж теперь не дом потребуется, а домовина, — горько рассуждала, оставшись одна, Егоровна. — Миша тоже вряд ли будет ездить сюда, его жена чаще переманивает к родителям в Орловскую область. Да просто жалко расставаться со своим жильем».
Изба у Егоровны просторная. Девчата, которых присылают из города на уборочную, всегда квартируют у нее, с ними хлопотливо, да не так скучно. Пожалуй, добрая старухина душа отозвалась бы и на просьбу Комаровых, пусть жили бы безо всяких денег, вроде квартирантов, коли такая нужда, только оскорбила ее беззастенчивая поспешность Арсения.
За больничными березами — малиновый накал заката. Вечер теплый, как в июне, березы замерли. В углах палаты густеют сумерки. Егоровна давно не была на вольном воздухе, так и вышла бы на улицу. То ли доносится из села неясная музыка, то ли чудится она от такой колдовской тишины, и даже боль настороженно притаилась, не беспокоя Егоровну в эту святую минуту.
Думы ее были спокойными, наверно, впервые с одинаковым бесстрастием размышляла она и о жизни и о смерти. Человек никогда не узнает, что там, за предельной чертой, но, подойдя к ней, обязательно оглянется назад, и Егоровна, припоминая свою жизнь, оглянулась и увидела себя далеко-далеко, совсем маленькой девочкой в красном сарафанчике: ничего больше не запомнила, а сарафанчик остался в памяти. Несла она матери в поле квасу, вдруг откуда-то взялся бык, урчит, землю роет копытом и рогами, весь лоб перемазал. От страху ноги приросли к земле, кричала на все поле. Мать остановила быка, грабли сломала, отчаянно ударив ими между рогов. Еще тогда жизнь Егоровны могла бы пресечься.
Все остальные ее воспоминания были связаны с работой. Она посмотрела на свои высохшие руки и удивилась, как много всего они сделали. Вовсе не задумываясь над тем, какой смысл имеет ее жизнь, она с утра до вечера жила привычными крестьянскими заботами, в колхозе работала без отказу, как малодетная, а подошла старость, пенсию назначили двенадцать рублей. Бабы помоложе, которые всего года на два перешли в совхоз, получают пенсию сорок пять рублей.
Люди успокаивают себя, дескать, плохое забывается. Совсем бы не думать о человеке, который отравил ей жизнь, а припомнился. Землеустроителем он работал, когда колхозы организовали, все рассказывал ей пригород, обещал увезти с собой. Доверчивая была, почему-то казалось, что этот парень с чистыми голубыми глазами не обманет. Тайком уехал из Никулина, может быть, и сейчас жив, может, погиб на фронте. Сколько было пересудов, насмешек! Все останется в памяти, только не держит Егоровна сердца на односельчан, небось некоторым стыдно теперь, когда здороваются с ее сыном, приветливо величают Михаилом Николаевичем.