Солнце уже поднялось высоко, но какое-то несмелое, и роса не сошла — можно еще потяпать. Бывало, косили по рекам, оврагам, лесным перелогам и опушкам, каждую луговину делили на паи́, ругались из-за лошадей, теперь покосу хватает возле деревни, за гумнами, потому что в Евдокимове всего пять коров. В поле их не гоняют; чтобы обойтись без пастуха, Иван Михайлович с помощью баб огородил деревню жердями — получился закрытый выгон.
А все же с каждым годом трудней обеспечивать корову сеном. Старики Агафоновы живут вдвоем, Васильевна частенько прихварывает. Поработали, почертоломили в свое время, пора бы и отдохнуть, благо государство пенсию платит обоим, да ведь не только для себя живешь: есть сыновья, есть внуки. Обещаются приехать на днях в отпуск, помогут. Самое время для сенокоса — рябина цветет, вырядилась во все белое, как невеста.
С такими мыслями Иван Михайлович докуривал папиросу, когда увидел приближающийся по дороге молоковоз. Машина приостановилась, на какое-то мгновение ее заслонило пыльное облако, из него вышли зоотехник Галина с незнакомой девчонкой, наверно, практиканткой.
— Здравствуй, Иван Михайлович!
— Здорово, красавицы! Чего это вы к нам?
— Прививки делать коровам и курам.
— Это еще к чему? — недоверчиво усмехнулся старик.
— У некоторых совхозных коров нашли туберкулез куриного происхождения.
— Чудеса-а! Наши коровы с совхозными не знаются, только что с быком, когда весной взыщут. Ну-ну, валяйте делайте, коли есть подозрение. У меня там дома Васильевна.
А сам тоже не утерпел: вскинул косу на плечо, зашагал напрямик к воротам, сшибая резиновыми сапогами росу с травы.
Через несколько минут в деревне начался настоящий куриный переполох, дико кокотали петухи: хозяйки заманивали кур на двор, там их по очереди ловили и делали укол в сережку — если она через сутки припухнет, приобретет лилово-синеющий цвет, то это верный признак туберкулеза. С коровами было проще — им укол в шею все равно что укус слепня.
Иван Михайлович считал эту возню напрасной, дескать, придумали ее зоотехники от большого мнения о своей учености, но на другой день их заключение ошеломило его: и у коровы, и у теленка, и у всех кур, кроме петуха, определили туберкулез. Кур велели зарубить, а корову с теленком сдать в заготскот. Иван Михайлович не сразу поверил в окончательность столь скорого приговора, принялся возмущаться, пытался доказывать Галине:
— Ты в своем уме? Корову сдать! Да наша Миленя изо всего стада, — он забыл, что стада в Евдокимове давно не существует, — посмотри, здорова, как баржа, вымя ведерное.
— А уж солоща до любого пойла — все метет под метелку, — добавила Анна Васильевна.
— Что хотите, но корова ваша больна, ее придется сдать. Вот пощупайте, — показывала зоотехник.
Иван Михайлович с женой щупали на Милениной шее злополучный твердый шарик, появившийся под кожей, и опять причина выбраковки коровы казалась им незначительной — из-за такого пустяка сдать на заготпункт!
— Шесть лет пьем от нее молоко и никакой болезненности не замечали. Шутка ли — лишиться коровы! Нет, никуда я ее не поведу, — не соглашался старик. — К дилектору пойду завтра жаловаться — и шабаш.
Анна Васильевна тотчас всплакнула, попыталась подступиться к зоотехнику с другой стороны:
— Ты бы, это самое, Галина Андреевна, не сказывала никому, да и вся недолга. Ведь вон у других-то все добро-здорово, одна наша Миленя оказалась под сумлением. Сделай такую милость!
— Не могу, Анна Васильевна. Это преступление будет с моей стороны: есть порядок, который должны все соблюдать. Из совхозного стада семнадцать караваевок отправили, думаете, не жалко было?
Девчонки захлопнули чемоданчик с ветеринарным инструментом и ушли в другую деревню.
— Пигалицы безмозговые! — проклинал их Агафонов. — Уколы какие-то придумали — прежде ничего подобного не бывало. Ну, хоть бы вздуло шею-то, а то будто горошинка перекатывается: из-за такой крохотной малости придрались.
— Миленюшка, кормилица, что же теперь будет-то? — растерянно приговаривала Анна Васильевна. — Ну-ка, подвела ты нас в самое неурочное время! Сейчас Алексей с Володюхой приедут, наверно, и внучат привезут. Совсем нежданная беда.
Ходили вокруг коровы, обреченно гладили ее, недоуменно вздыхали. Миленя не могла знать о неумолимом приговоре зоотехника, она лениво перекатывала жвачку, ощущая прикосновения хозяйских рук как обычную ласку.