— А дорога дальше на восток? — нажал я.
— Она не лучше. Ее поспешно строили неопытные люди, а необходимость поддержания ее в порядке существенно недооценили. Верхом по ней проехать еще можно, и есть лишь несколько участков, где у фургона возникнут серьезные затруднения. Но как только снова начнутся дожди, все быстро переменится.
Он сказал это так, словно это было моей виной.
Скорее чтобы поддержать разговор, чем всерьез, я спросил, где стоит их часть и есть ли там места для новобранцев. Старый ветеран оглядел меня с ног до головы и презрительно фыркнул.
— Нет. У нас полно собственной молодежи. Нет нужды нанимать чужаков.
Я спокойно принял его отказ.
— Хорошо. Я хотел бы пополнить здесь свои припасы. Вы можете продать мне какую-нибудь еду?
Курьер с любопытством прислушивался к нашему разговору.
— Тебе нужна еда? — насмешливо перебил он меня. — Что-то мне не кажется, что ты в последнее время обходился без нее. Или ты копишь жир, чтобы зимой впасть в спячку?
Шутка была довольно глупой, но мой собеседник рассмеялся, и я заставил себя улыбнуться.
— Мне предстоит долгий путь. Я готов купить все, что вы можете предложить, — муку, зерно, сухари, мясо.
Я чуял запах готовящейся пищи, и мне отчаянно хотелось попросить у них миску горячего варева. Как всегда, этот аромат пробудил во мне зверский голод.
— У нас нет ничего лишнего, — отрезал сержант. — Это дорожная станция для курьеров, а не постоялый двор. Фургоны с провиантом приходят не так регулярно, как следовало бы. Мне приходится беречь то, что есть, для собственных людей.
— Конечно. Но по крайней мере, не продадите ли немного овса для моей лошади?
Утес, в отличие от Гордеца, не умел сам добывать для себя пропитание. Бесконечная дорога и скудные пастбища уже начали на нем сказываться. Поскольку мой отец отвечал за ближайшую к Широкой Долине курьерскую станцию, я знал, что там всегда имелся запас корма для лошадей.
Мужчины обменялись взглядами.
— Нет, я же сказал, — ответил сержант. — У нас нет ничего лишнего. Лучше бы вам ехать дальше.
— Понимаю, — сказал я, хотя на самом деле не понимал ничего.
Было очевидно, что он лжет. Почему — я не знал, но подозревал, что из-за моей полноты. Думаю, он решил, что я невоздержан, и посчитал себя вправе отказать мне в продуктах. Я посмотрел на окружавшие меня лица. На каждом читалось удовлетворение от моего разочарования. Это напомнило мне, как Трист унижал Горда с первой минуты их встречи. Горду даже не требовалось ничего делать или говорить. Трист потешался над ним лишь из-за того, что тот был толст, и пользовался каждой возможностью, чтобы его задеть.
Мне необходимо было пополнить запасы. Моя лошадь нуждалась в корме, травы ей не хватало. Я вдруг вспомнил о том, как торговался с Джирри. В чем-то я уже принял то, что магия, ставшая для меня проклятием, может мне и помочь. Я попробовал этим воспользоваться.
— Мне действительно нужны припасы, чтобы продолжить путь.
Я впервые пытался подчинить магию своей воле. Я вложил в свои слова настойчивость, желая сломить их сопротивление.
На лицах нескольких ничем не занятых солдат появилось такое же ошеломленное выражение, как у Джирри. Однако старый сержант оказался крепче других, его глаза расширились, а потом, словно он почуял, что я пытаюсь сделать, его лицо налилось краской.
— Я сказал «нет»! — прорычал он и указал пальцем на мою лошадь.
Я сдался и отвернулся от него, пытаясь сохранить остатки собственного достоинства. Однако их явное самодовольство пробудило во мне ярость. Я взобрался на Утеса, а затем оглянулся на них. Неожиданно мой собственный гнев столкнулся с гневом сержанта, словно два скрестившихся клинка.
— Как вы помогли страннику в нужде, так пусть и вам помогут в час лишений.
Это были слова из Писания, которые чаще всего звучали как формальная благодарность на праздничных обедах. Я никогда не произносил их с такой горячностью и никогда не делал такого жеста, словно прогонял их прочь. Я сознательно призвал на помощь магию, но сейчас, почувствовав, как она бушует в моей крови, словно мелкие камешки, подхваченные течением, я ее испугался. Мой жест что-то означал, а слова, которые я пытался превратить в насмешку, прозвучали проклятием. Я увидел, как один из солдат вздрогнул, будто я окатил его ледяной водой, а стул под курьером вдруг опрокинулся, так что тот рухнул на пол. Сержант на мгновение замер, но тут же с сердитым воплем бросился ко мне. Я ударил Утеса пятками, и, разнообразия ради, он сразу же пустился в галоп, унося нас прочь от станции и назад на дорогу.