Я попытался обдумать свой ответ. Когда я набрал в грудь воздуха, чтобы заговорить, Спинк вновь опередил меня. Я с удивлением смотрел на него. Наверное, этому его научила жизнь с Эпини — пользоваться каждой возможностью высказать все, что он думает, или навсегда отказаться от такой возможности.
— Конечно, мы получали твои письма из Широкой Долины. А потом их не стало, но некоторое время спустя начали приходить письма от Ярил. А потом и их не стало тоже. Мы встревожились, но вскоре получили суровое послание от твоего отца — он возвращал Эпини ее письмо к Ярил и сообщал, что никому не позволит помешать ему правильно воспитывать дочь. А Эпини всего лишь написала, что с радостью примет у себя Ярил, если той захочется на время сменить обстановку. Хотя… честно говоря, я это изрядно смягчил. Там говорилось, что, если Ярил больше не в силах терпеть жизнь под отчим кровом, она может переехать к нам. — Спинк вздохнул и покачал головой. — Боюсь, моя дорогая жена иногда бывает слишком искренней. Хотя не думаю, чтобы ты сам об этом не знал. Ее обращенные к Ярил призывы думать собственной головой задели твоего отца. Он написал, что их переписка нежелательна, что Ярил все равно не получит ее посланий, а он непременно даст знать брату о неподобающем поведении его дочери. — Спинк нахмурился и добавил: — Можешь сам представить, какую бурю это вызвало в нашем доме.
— Да, конечно, — тихо ответил я.
Мой отец по-прежнему оставался хорошим солдатом. Он безошибочно нанес удар в самую слабую точку обороны противника. Какой блестящий ход — отклонить атаку Эпини, заставив ее сражаться с собственным отцом. Я мог себе представить, как он сидит, прищурившись, курит трубку, улыбается и сам себе кивает. А сказав Ярил, что Гордец вернулся домой без меня, он лишил мою сестру надежды.
— Я писал Ярил, — сказал я Спинку. — Несколько раз. Новости были не из тех, на которые она надеялась, поскольку я описал ей, как я устроился, и указал, что она не сможет приехать ко мне и жить здесь. И я решил, что она не отвечает, потому что сердится или разочарована. А она просто не получила моих писем. Поскольку отец отрекся от меня, он посчитал, что я не заслуживаю от него ответа. Чисто сделано. Думаю, он позволил Ярил тратить силы на письма Эпини, которые он потом никуда не отсылал. Если Ярил будет считать, что я мертв, а Эпини больше не отвечает на ее письма, она совсем лишится мужества и, возможно, станет покорнее.
— И что же ты намерен с этим делать? — спросил Спинк.
— Делать? — Я удивленно посмотрел на него. — А что я могу сделать? Ничего.
Он слегка посуровел.
— Ты не сдавался так легко, когда был кадетом. Я помню, как ты выступил против второкурсников из старой знати, когда они начали нам докучать. И как решил задачу с мостом на инженерном деле.
— Решения школьника для школьных же трудностей, — возразил я. — И все это было прежде, чем я разросся до размеров амбарной двери и еще мог рассчитывать на хорошее назначение и настоящую жизнь. — Скопившаяся горечь хлынула наружу. — Тебе не следует сюда приезжать, Спинк. Общение со мной лишь повредит твоей карьере. Я толстый солдат с кладбища, у которого нет большего будущего, чем пара нашивок на рукаве. Я меньше всего хочу, чтобы кто-то узнал о нашем родстве, пусть даже и не кровном.
Некоторое время он разочарованно смотрел на меня. Потом покачал головой.
— Мне следовало бы сообразить, что это подействует и на тебя, — спокойно сказал он. — Оно давит на всех нас, но я думал, что тебя оно не обманет. Твое отчаяние навязывается тебе, Невар. Я не уверен, что полностью согласен с рассуждениями Эпини, но в целом с ней трудно поспорить.
Я сидел молча, безразлично, отказываясь уступить своему любопытству. Спинк сдался первым.
— В форте и городе царит уныние. И не только среди заключенных или солдат, их охраняющих, хотя им тяжелее всех. Тебе известно, что за последние два года строителям почти не удалось продвинуться в сторону Рубежных гор?