Дрова в очаге почти прогорели. У меня было не много вещей, поэтому все они лежали на определенных местах. Кто-то исследовал мое жилище. Дневник, перо и чернила остались непотревоженными, но одежду явно внимательно изучили. Один из многажды штопанных носков валялся на полу посреди комнаты.
Скудные припасы в моей кладовой были опробованы и отвергнуты. Я поставил корзину на стол рядом с остатками еды. На полке стояла миска печенья, которое я намеревался съесть на ужин. Это угощение моей гостье явно пришлось по вкусу. На салфетке, в которую оно было завернуто, остались лишь крошки.
Я налил воды в котелок и повесил его над огнем. Потом осторожно, словно корзина была полна змей, снял с нее плетеную крышку. Оттуда хлынули невероятные, богатые и густые ароматы.
Я съел все, что нашлось в корзине.
Я не узнал ничего из предложенного угощения. Я видел, что это были грибы, корни, мясистые листья, алые ломти фруктов, сладких, как мед, и обжигающе-терпких. Почти все это было просто собрано и никак не приготовлено. Кроме завернутых в листья плоских золотистых лепешек. Я уловил вкус меда, но остального не распробовал. Я знал лишь, что они принесли мне наибольшее удовлетворение, словно именно такую пищу я давно уже искал.
Корзина была размером с сумку для книг. Когда я закончил, то сел, едва не застонав от восхитительного чувства насыщения. Кожа на моем животе туго натянулась. Я не помнил, когда ослабил пояс, но явно успел это сделать. Мой здравый смысл зудел, что я вел себя как жадный глупец, съев все это; еда вполне могла быть отравлена. Во время путешествия и в Геттисе жизненные обстоятельства уберегали меня от обжорства. Низкое жалованье не позволяло мне наслаждаться обильными трапезами, а гордость не давала переедать в столовой, у всех на виду. Впервые за долгое время я получил в свое распоряжение пищу, которую не требовалось растягивать на недели, пищу, которую я мог поглотить наедине с собой. Раньше я считая, что способен себя сдерживать. Только что я доказал, что это не так.
Но все укоры совести заглушал удовлетворенный голос моего тела. Впервые за много месяцев я чувствовал сытость. Волны довольства прокатывались по мне одна за другой. Все мои сомнения куда-то исчезли, их заглушило внезапно нахлынувшее желание спать — а точнее, впасть в спячку. Я поспешил к постели, задержавшись, лишь чтобы запереть дверь на щеколду, и на ходу сбрасывая с себя одежду. Забравшись под одеяло, я тут же закрыл глаза. И заснул тем глубоким сном без сновидений, который обычно не посещает взрослых людей.
И так же — между одним вдохом и другим — я проснулся отдохнувшим и бодрым. Несколько долгих мгновений я лежал, наслаждаясь уютом постели и бледным светом зари, пробравшимся в дом сквозь неплотно прикрытые ставни. На меня не давил длинный список повседневных дел. Да и обычные неприятные мысли — о том, что я толст, одинок и лишен надежд на будущее, что я бросил в беде сестру и даже не успокоил ее тревог обо мне, что моя жизнь настолько отлична от моих мечтаний, насколько это вообще возможно, — короче говоря, все то, что неизменно отравляло мне утро тоской и отчаянием, вдруг бесследно исчезло.
Я сел и спустил босые ноги на деревянный пол. И все эти мысли все же вернулись ко мне, но уже без прежней остроты. Да, моя жизнь оказалась совсем не такой, как я рассчитывал. Точнее, поправил я сам себя, не такой, как рассчитывал мой отец. Но тем не менее это было жизнью. Даже мысль о том, что Ярил считает меня мертвым, уже не терзала меня, как прежде. Я для нее все равно что мертв, поскольку в любом случае не могу привезти ее в место, подобное Геттису. Да, отец будет всячески давить на Ярил, но из ее писем к Эпини я понял, что сестра сможет противостоять ему, когда поймет, что другого выбора у нее нет. Возможно, тогда она начнет сама управлять своей жизнью, не рассчитывая на спасение со стороны.
Что до меня самого, я могу встать и, не обременяя себя одеждой или любыми другими оковами, уйти, оставив за спиной эту смехотворную жизнь, полную предписаний и ожиданий. Я могу пойти в лес и жить на свободе, учась служить магии и своему народу.
Я встал, чтобы уйти.
И тут реальная жизнь захлестнула меня, словно огромная волна. Тоска, печаль и разочарование встали, подобно стенам, вокруг меня, отрезая от спокойствия и воодушевления, которыми я так недолго наслаждался. Я попытался с ними бороться. Было ли это уныние вызвано чарами, которые якобы чувствовала Эпини или же яркая манящая мечта оказалась всего лишь иллюзией не способной противостоять свету дня? Миг я колебался на грани, разделяющей две реальности, почти как если бы мог выбрать, которую из них принять. Почти.