В окнах моего дома, когда я подъехал к нему, все еще мерцал огонек. Я торопливо спешился, отвел Утеса в стойло и с легким трепетом быстро прошел мимо стоящих у сарая двух гробов.
— Хитч, я принес тебе лекарство, — окликнул его я.
И остановился.
Не нужно было входить в комнату, чтобы понять, что Хитч мертв. Он лежал на моей постели, протянув ко мне исхудавшую руку, словно умолял о понимании. Лицо заострилось, челюсть отвисла набок. Когда я пересек комнату и прикоснулся к нему, Хитч еще оставался теплым, но то было угасающее тепло, а вовсе не тепло жизни. И все же я встряхнул Хитча, повторяя его имя, а потом приложил ухо к его груди. Бесполезно. Разведчик Бьюэл.
Хитч умер.
— О, Хитч, что же ты со мной сделал? — спросил я у пустой оболочки.
Ответа не последовало.
Он был немаленьким человеком, а я обессилел от усталости и отчаяния. Тем не менее я сумел донести его от моей постели до холодного деревянного гроба, ожидающего его. Я вновь обернул Хитча простыней и накрыл крышкой. Некоторое время я стоял рядом, размышляя о том, когда именно жизнь превращается в смерть. Я коснулся рукой крышки гроба, но не смог придумать ни последней молитвы, ни даже слов прощания. Он ошибся. Я ненавидел не Хитча, а магию, которая его отравила.
— Доброй ночи, Хитч, — наконец выдавил я и вернулся в дом. Как я ни устал, мне было трудно заставить себя лечь в постель, где только что умер Хитч. Казалось жутковатым, если не сказать зловещим, спать на смертном ложе. Но в конце концов, моя удача так давно от меня отвернулась, что едва ли станет еще хуже. Я думал, что еще долго пролежу, ворочаясь, пока в голове моей крутятся все эти тревоги и сомнения, но стоило мне закрыть глаза, как я провалился в сон.
Той ночью видений не было. Я проснулся с первыми лучами солнца, проникшими в комнату сквозь щели в ставнях. Некоторое время я лежал в постели, размышляя о том, как встречу новый день. Хитч мертв. Только теперь я понял, как утешало меня знакомство с кем-то, тоже зараженным магией спеков. Пока он был жив, у меня оставалась надежда обелить свое имя. Теперь она исчезла. Если Хостер выживет, меня ждет трибунал. Я отмел страх в сторону. Я пытался не унизиться до надежд на смерть другого человека.
Я помылся, приготовил и съел кашу и вышел из дома. Меня встретило ясное летнее утро. На бездонном синем небе не было ни облачка. Утренний ветерок шелестел в листве посаженной мной ограды. Пели птицы, пахло новой жизнью. Для кого-то другого это мог быть прекрасный день, щедрый на обещания. Я взял лопату, чтобы закончить работу над могилой женщины.
Крышка на гробе Хитча была сдвинута.
Мне не нужно было заглядывать внутрь, чтобы понять, что тела там больше нет.
Было время, когда мне нелегко далось бы такое решение. Но в то утро я не колебался. Я отнес пустой гроб вместе с крышкой к ближайшей пустой могиле, опустил его и засыпал землей. К тому времени, как появились Эбрукс и Кеси с первыми за день фургонами мертвецов, я успел закопать пустой гроб Хитча и привести в порядок холмик над могилой женщины.
— Похоже, ты сегодня рано взялся за работу, — заметил Кеси.
— Похоже на то, — согласился я.
ГЛАВА 30 ИЗВИНЕНИЕ
Дни со скрипом проползали мимо на нагруженных трупами фургонах. Перерыва в этом параде смертей, заканчивавшемся у двери моего дома, не предвиделось. Каждое утро я вставал к телам, ожидающим похорон, и каждый вечер часть мертвецов оставалась ждать своей очереди в гробах за моим порогом. Весь день стук молотков ровным контрапунктом отвечал скрежету моей лопаты, вгрызающейся в землю. Тела отправлялись из фургонов в гробы и сразу же в ожидающие их ямы. Кто бы сейчас ни командовал гарнизоном Геттиса, он прислал нам на помощь еще двух солдат закапывать могилы. Пустые ямы заполнились с тревожащей быстротой.
Мрачные шутки первых дней давно уступили место неослабному унынию. Мы почти не разговаривали между собой. В основном я беседовал с Эбруксом и Кеси, и только о выполнении нашей работы. Сколько гробов у нас есть, сколько дерева осталось, сколько пустых могил, сколько гробов с мертвецами ждут своей очереди, сколько тел привезли в очередном фургоне. Я упрямо вел свой список, хотя довольно часто тела попадали на кладбище безымянными. Тем не менее я описывал их, как мог: «Старик, беззубый, в поношенных брюках каваллы. Девочка, около пяти лет, синее платье, темные волосы. Мать и младенец, в ночных рубашках, у матери рыжие волосы».
Четвертый день оказался для меня очень трудным. Это был день мертвых детей, и в просторных гробах их маленькие тела выглядели особенно одиноко и заброшенно. Хуже того, в тот день на кладбище пришли скорбящие родственники, упрямо следовавшие за фургонами, точно голодные собаки, надеющиеся на косточку. Они смотрели, как мы снимаем тела с фургонов и укладываем в гробы, и их глаза словно обвиняли меня в том, что я отнимаю у них детей. Одна мать, чьи глаза сверкали от лихорадки, настояла, что она должна причесать свою маленькую дочь, прежде чем я закрою гроб крышкой. Разве я мог ей отказать? Она посадила ребенка к себе на колени, пригладила волосы и поправила воротник ночной рубашки, прежде чем уложить ее в гроб, словно в кроватку. Муж увел ее прочь, но вечером того же дня, на последнем фургоне, она вернулась к нам. Я жалел, что не смог похоронить ее вместе с дочерью. Меня преследовал страх, что однажды среди мертвых тел я узнаю Эмзил или кого-то из ее детей, но это горе меня миновало.