Во сне, что ли, все это было?
И эти огромные ветвистые рога, чуть покачивающиеся над серо-бурым горбатым загривком, эти телята, топчущиеся между большими за вожаком, и розовые отблески солнца, и снег, мягко сыплющийся с качающихся ветвей… О, я уже знаю, я видел, пережил когда-то все это!
Облава орет, свистит, там стрельба. Надо мной смеются, поздравляют меня с богатой добычей, я получаю почетное прозвище следопыта. Ну, ладно. Ничтожество, дрянь все эти тетерева и зайцы. Я догоню, настигну, я должен убить лося!
Затем все мое свободное время, все деньги направились, все желания устремились к одной цели, к лосиной охоте. Должно сознаться, что она оказалась чрезвычайно скучной.
Охота на лосей так дорога, что недоступна одному небогатому охотнику, и потому мы компанией платили за выслеживание лосей, получали-обыкновенно по телеграфу-известие, что лоси обложены, ехали иногда очень далеко и узнавали, что лоси "ушедцы", то есть ушли. Ругань, крик, угрозы, но что же можно сделать? Лоси тут, несомненно, были, вот их следы, а вот тут-не угодно ли видеть-тут они вышли из круга и ушли. Они, конечно, остановятся, быть может, даже не слишком далеко, и обкладчики их снова обложат, о чем опять пошлют телеграмму, но ведь это же другое дело и, понимаете, другие деньги.
Случилось попадаться даже на такую глупейшую удочку. И опять тоже: "ушедцы". И снова платили: очень уж хотелось убить лося.
– Да плевое это дело,-смеясь, сказал приятель, мужик, которому я поведал свою лосиную печаль,-коли с дураков не брать денег, так с кого же из взять? А лося, приезжай, палкой убьем.
Подозрение, что и этот опять врет и кроме того издевательски хочет взять деньги именно с дурака, мучило меня очень обидно, но что особенно я терял? Я приехал, и мы, конечно, на лыжах отправились в лес. Все пошло, как по писанному: вот лось тут был, вот его всякие следы, и он ушел.
– Ушедцы,-сказал я, подмигнув по возможности ядовито,-эгэ, брат?
– А ты думаешь, он дурак нас к себе подпускать? Он человечий дух издали слышит. До него еще полчаса бежать надо, а он-ходу.
– Значит, опять ничего не видав, домой?
– Зачем? Нам его сейчас видеть совсем даже ни к чему. Ну, смотри, теперь держись!
И мы покатили по следу.
Часа через три, высунув язык, я попросил передохнуть минуту.
– У тебя что же,-хладнокровно осведомился приятель,-мозгов нет вовсе? Неужели непонятно: все дело в том, чтобы без передышки.
Мы бежали еще часа два, быть может, три или четыре. Я презирал себя, ненавидел мужика, втянувшего меня в такую пытку.
Изнеможение осталось далеко, было уже бешенство, сознание мешалось. Сейчас я сяду, чорт побери все, отдохну и уйду назад, и будь я проклят, если когда-нибудь еще… В этот миг внизу, в овражке, встряхнулся молодой ельник, выскочил, рассыпая снежную пыль, рогач и вновь скрылся за качающимися ветвями. Усталость исчезла, мне показалось даже, что я мгновенно просох.
Мы неслись через овраги, по полянам, сквозь заросли. Иногда след лося как бы прерывался: это он махал через кусты на его пути. Затем лося стало видно все чаще и чаще, затем кусты он стал обегать, затем края снеговых дыр, продавленных его ногами, побурели, покраснели.
– Да он ноги в кровь ободрал!-орал я на бегу.-Это же чорт знает какая гадость. Стой!
Приятель, досадливо отмахиваясь, бежал, а я за ним.
– Ну, вот!-сказал он наконец, задыхаясь.-Ну, иди, добивай: больше не побежит.
Среди огромных коч, кое-где высовывавшихся из сугроба, в самом нелепом положении стоял лось: на коленях, полулежа головой на снегу. Он дышал шумно, тяжко, прерывисто, он дрожал всем телом, с высунутого языка его сбегала пена, глаза смотрели мутно, сонно. При виде нас он дернулся, пытаясь встать, и повалился на бок. Приятель мой добил его-не палкой, впрочем, а пулей.