Адольф горюет по-настоящему. Ей вновь захотелось поверить, что мальчик, несмотря ни на что, любил отца. Просто оба они уродились отчаянными гордецами, и столкновение отцовской гордости с сыновней приводило к вечным конфликтам. В конце концов, один из них был мужчиной, а другому предстояло стать таковым. Мужчины всегда ссорятся. Но за этими ссорами скрывается любовь. Однако такая любовь, которой трудно вырваться наружу. И только в будущем Адольфу суждено понять, как он на самом деле любил отца и каким ударом стала для него смерть Алоиса. Так она для себя решила.
Хотя день похорон выдался морозным, дороги были скованы ледком, деревья стояли голыми, а небо застилали тучи, на поминки явился чуть ли не весь Леондинг; приехали и таможенники из Линца, а Карл Весели прибыл аж из самой Праги. Он, разумеется, побеседовал с безутешной вдовой. «Знали бы вы, госпожа Гитлер, как безжалостно мы друг над другом подтрунивали и как весело при этом смеялись! Алоис, как вам известно, любил пиво, а я предпочитаю вино. "Ты жалкий австрияк, — говорил я ему, — ты во всем подражаешь немцам и дуешь поэтому свое пиво. А мы, чехи, культурная нация, мы пьем вино». Разумеется, я говорил это в шутку. "Помолчал бы ты лучше о чехах, — отвечал он мне. — Вы безжалостно обращаетесь с виноградом. Топчете его своими грязными ножищами, а когда он от столь скверного обращения начинает бродить, добавляете в него сахар, и после такого-то безобразия мните себя знатоками! Вы пьете подслащенный, но все равно кислый сок, с трудом удерживаясь от того, чтобы скорчить гримасу. Пиво, по крайней мере, варят из зерна. И оно не такое манерное». — Весели рассмеялся. — Ваш покойный супруг умел спорить. Мы с ним славно проводили времечко».
Мейрхофер упомянул тот скорбный день, когда ему поневоле пришлось известить Алоиса о том, что его старший сын угодил за решетку. «Дорогая госпожа Гитлер, — сказал он, — я потом целую ночь провел без сна, так мне было жалко Алоиса».
В «Линцер тагес пост» опубликовали извещение о кончине.
Охваченные глубоким горем, мы по поручению родственников усопшего извещаем о кончине незабвенного мужа, отца, зятя и дяди Алоиса Гитлера, главного инспектора Королевско-импера-торской таможенной службы в отставке. В субботу, 3 января 1903 года, в 10 часов утра, шестидесяти пяти лет от роду, он внезапно, но мирно отошел в мир иной, будучи призван Господом.
На кладбище было установлено каменное надгробие с застекленной фотографией Алоиса и нижеследующей эпитафией:
ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ВО ХРИСТЕ АЛОИС ГИТЛЕР, ГЛАВНЫЙ ИНСПЕКТОР ТАМОЖЕННОЙ СЛУЖБЫ И ДОМОВЛАДЕЛЕЦ, ПОЧИВШИЙ 3 ЯНВАРЯ 1903 ГОДА НА 65-м ГОДУ ЖИЗНИ.
Адольф решил, что его мать чудовищная — нет, просто преступная! — лицемерка. Так оболгать мужа! «Покоится во Христе» — смешнее и не придумаешь! От отца осталась разве что фотография на могильном камне — в застекленной рамке, чтобы уберечь ее от непогоды: волосы расчесаны на прямой пробор, маленькие глазки навыкате, как у птицы, и бакенбарды а-ля Франц-Иосиф. Да, этот человек славно послужил своему императору, но сказать, будто он покоится во Христе?..
Клару, однако же, растрогали слова из некролога, помещенного все в той же газете.
Мы похоронили сегодня хорошего человека — вот что подобает сказать об Алоисе Гитлере, главном таможенном инспекторе в отставке, нашедшем последний приют в здешней земле.
Клара гордилась покойным мужем, тем более что некролог был размещен не на правах рекламы. Редакция пошла на это сама и бесплатно — редакция самой крупной газеты во всей Верхней Австрии! Она вновь и вновь перечитывала пару строк. Вспоминая при этом похороны, вспоминая в деталях, буквально мгновение за мгновением. Увидев мысленным взором плачущего в церкви Адольфа, она всякий раз испытывала изрядное облегчение. И говорила себе: «Все-таки он любил отца», — и кивала головой, словно в подтверждение этой не больно-то однозначной оценки.
Отныне Кларе предстояло ежегодно получать вдовью пенсию, равняющуюся половине пенсии самого Алоиса. Отдельные деньги причитались детям Алоиса по достижении каждым из них восемнадцатилетия. Всё вместе позволяло вдове и детям безбоязненно смотреть в будущее.
Даже Адольф вынужден был признать, что в словах Алоиса о прочных тылах заключалась определенная доля правды. Иначе ему пришлось бы искать работу, чего он, разумеется, хотел в последнюю очередь.
Со временем выявились и кое-какие дополнительные преимущества. Во второй половине третьего года в реальном училище Адольф обнаружил, что значительное число соучеников относится к нему без былой враждебности. Следовало ли благодарить за это вновь обретенный статус сироты? Но и сам он теперь, перестав страшиться отцовского гнева, учился куда успешнее и довольно скоро начал перечить учителям, в особенности некоему горемычному преподавателю Закона Божьего, пожилому дядьке, проводившему у них в классе по нескольку уроков в неделю.
Адольф решил, что сей преподаватель попал в училище по протекции, как чей-нибудь бедный родственник. Герр Швамм, иначе говоря, господин Губка, сырой, как его фамилия, и скучный, с одной стороны, и Закон Божий, уроки которого он вел, — с другой.
Однажды на перемене Адольф услышал, как кто-то из одноклассников цитирует св. Одона, епископа Клунийского. «У меня есть брат, он изучает латынь, — рассказал этот мальчик, — и он уже преподал мне первый урок: Inter faeces et urinam nascimur». Как только это изречение перевели, Адольф испытал ужас, мгновенно переросший в восторг. Какой выразительный язык! По-настоящему могучий! Адольф разволновался настолько, что после уроков решил отправиться в линцский анатомический музей. Чтобы попасть туда, ему пришлось прибавить себе пару годиков. Но вот он оказался внутри и собственными глазами увидел восковые модели пениса и вагины, а также несколько полностью обнаженных мужских и женских фигур, тоже из воска. Латинское изречение стучало у него в висках. Мы рождаемся между мочой и калом! Нечто в этом роде он и подозревал. Секс — штука грязная.
С другой стороны, само посещение музея придало ему популярности в школе; одноклассники принялись выпытывать у него мельчайшие детали. В результате Адольф расхрабрился настолько, что решил поддразнить учителя, процитировав и ему изречение епископа Клунийского. Господин Губка сделал вид, будто ничего не понял, но кое-кто из соучеников уже покатился со смеху.
— Когда говоришь по латыни, нельзя мямлить, — заявил господин Губка. — Слова нужно произносить сильно, властно и отчетливо.
— Тогда мне придется повторить то же самое по-немецки. — Адольф нахмурился, сглотнул слюну и наконец отчеканил: — Zwischen Kot und Urin sind wir geboren.
Господин Губка поневоле отер глаза, потому что на них набежали слезы.
— Никогда еще мне не доводилось слышать такой пакости, — выдавил он из себя и опрометью выбежал из класса.
Для Адольфа наступили тридцать секунд славы. Даже те, кто весь год полностью игнорировал его, теперь принялись дружески шлепать смельчака по спине. «Ты отчаянный парень!» — доносилось до него со всех сторон.
Впервые в жизни Адольф удостоился всеобщей овации. Причем, аплодируя ему, мальчики один за другим поднимались из-за парт. Но тут же в класс вошли два педеля, чтобы препроводить хулигана к директору училища, господину доктору Трибу.
«Не будь сейчас самый конец учебного года и не работай мы все так усердно над тем, чтобы как-то подтянуть твою жалкую успеваемость, я немедленно отчислил бы тебя, — сказал доктор Триб. — В создавшейся же ситуации я предпочитаю рассматривать твою беспримерную выходку как лишнее доказательство того, что ты еще не оправился от утраты горячо любимого отца. Так что я разрешаю тебе остаться в училище еще на полгода, разумеется, если ничего подобного больше не произойдет. И, конечно же, ты должен извиниться перед господином Губкой».
Извинение состоялось при более чем курьезных обстоятельствах. Господин Губка преподал Адольфу воистину незабываемый урок. Даже о самом слабом человеке ничего нельзя знать заранее, пока он не продемонстрирует свою сильную сторону.
Господин Губка облачился по такому случаю в свой лучший костюм и наверняка отрепетировал речь заранее. Говорил он, не глядя Адольфу в глаза, но куда более строго, нежели такое удавалось этому мямле в классной аудитории.