И постеснялась при толпе сказать это.
— Ты не ответил, Георгий Маркович. Что за жилище, ты придумал? — спросил мягким голосом волчий старик.
— Не сейчас, — ответил ему Гоша.
— Перед тем, как я вам спою, ответь мне, Гоша. Чего это все присутствующие мужики оборотные , за тобой движения повторяют и в рот тебе смотрят? — нагло поинтересовалась я, никого не стесняясь.
Ещё, пока что считала происходящее бредом.
— Я главный, — улыбнулся он. — Может не будешь петь?
— Буду! Вы рождены страдать! И почему вы в юбках?
— Оборачиваться не мешает, — ответил Гоша, все остальные молчали.
Домики ничуть мне не мешали. Я почему-то на подсознательно уровне ощутила, что они важны. И спрятала под тунику, аккуратно уложив на приподнятой груди.
— Не вздумайте при мне оборачиваться, — предупредила всех, отходя к усилителю. — Перестреляю, ружьё заряжено.
Гости продолжали стоять неподвижно, плотоядно глядя на меня своими странными, животными глазами. И лица их необычные, хотя в массе своей красивые. И энергия у них мощная.
Как в зоопарке себя чувствовала – одно неверное движение, и ты в навозе.
С психу пнула по колонке, нервно включила микрофон и нажала кнопочку, заиграла музыка.
Я закрыла глаза и сладко запела, смачно так, от души.
Пела пять минут точно, чуткие животные уши с трудом выдержали децибелы, я поставила на громкость – подрагивали стёкла в окнах.
Чтобы я вдруг не начала петь дальше, Гоша выключил усилитель, и в гробовой тишине дохлыми попадали с потолка, залетевшие в дом, мухи.
— Виктор, Весна, — послышался голос старика-волка. — А почему Алёна не учится на медицинском? Вот зачем творчество?
— Вы – уроды! — обиделась я.
И только высокий брюнет похлопывал острыми пальцами по своей ладони, тихо аплодируя.
Я даже подумала, сменить Дрёму на нового мужа, вот такого – сдержанного.
Обойдя оборотней по дуге стороной, я пошла наверх.
Без ружья.
****
Внизу начались разговоры. Самое интересное, что они слились в какой-то гомон, в котором я никак не могла понять отдельные слова.
Такое чувство, что колдуны не хотели, чтобы их кто-то слышал. Поэтому голоса их расплывались. Какое-то мычание и пение, отчего только и можно точно определить, кто в какого зверя оборачивается.
Сердце билось звучно, а мысли путались в клубке эмоций и чувств. Но постепенно страх сменился любопытством и пониманием. Теперь я видела мир иначе, открытыми глазами, зная, кем были близкие на самом деле.
Никто не бежал меня успокаивать, не предлагал выпить таблеточку. Все посчитали, что это абсолютно нормально.
Я поднялась на второй этаж, где среди комнат тихих прятался Дрёма, точнее, он не прятался.
Играла гитара.
Её живой звук я чётко слышала.
Неожиданно.
Гитара имелась только в комнате Гоши. Да, у него тут своя комната была, в основном завалена шмотками старинными. Но не оттуда доносился звук.
Прошла по гладкому деревянному полу к приоткрытой двери своей комнаты. И бесшумно скользнула внутрь.
Оборотень развалился на моей постели. Откинулся на кремовых подушках в облике человека.
Марко Викентьевич Дрёма.
Не особо и высокий, но очень крепкий. И хотя этот колдун предпочитал также поддерживать достаточно молодой возраст, больше тридцати ему точно нельзя было дать, в отличие от того же Гоши, Марко был заметно заматеревший. У него очень крепкое тело. Много мышц, много волос. Он уже где-то подстригся, надеюсь, не в моём санузле. Борода у него была короткая. Неаккуратно шевелюру обкромсал, пряди торчали в разные стороны, отчего он был похож на дикую собаку.
Глаза полные хаоса, темно-карие на грани чёрного цвета. Арабский широкий нос и полные губы. Вот губы мне нравились, пожалуй, это единственное, что было в нём прикольное. Смуглая кожа. Достаточно широкие бёдра, потому что у него широкая кость. На этих бёдрах кожаный ремень. И тяжёлая, очень тяжёлая чёрная юбка.
В этом доме полно старинных вещей, и, кажется, я все их перебирала в разное время, и эту юбку я тоже видела. Я её тогда и поднять не смогла, подумала: « ну, какая женщина будет это носить». А оказалось, не женщина и не человек вовсе. Удобно значит в этой юбке оборачиваться.
Солидные пальцы спокойно нажимали на медные струны и выдавали очень приятную музыку.
— Ты красиво пела, — сказал он.
— Не подлизывай, — тут же огрызнулась я. — Прекрасно знаю, что отвратительно пою – у меня ни голоса, ни слуха. Единственное, с удовольствием это делаю.
— Ты обманываешь меня, — оборотень усмехнулся уголками мягких, красивых губ. — Так как ты поёшь колыбельные, ни одна мать не поёт.
— Вот только не надо! Не могу я Гошу за сына принимать. Нет у меня никакого материнского инстинкта, чтобы ты на него давил, насильник поганый. Что нельзя было нормально вчера поговорить?