И, прежде чем присевшая со страха на землю старуха могла сказать хоть слово, Ксаня рванула с себя рукав изящной рубашечки, за ним другой, за рукавами золотистый шарф, и в одну минуту от лифа, рубашки и шарфа валялись одни только жалкие лоскутки, брошенные в лицо ошеломленной Василисы.
Старуха, испуганная насмерть необычайным проявлением злобы в до сих пор угрюмой и тихой девочке, в ужасе закрыла глаза, но тотчас же открыла их снова и взвизгнула пронзительным фальцетом, чуть живая от страха:
- Ба-тю-у-шки! Уби-ва-а-ют!
- Только посмей меня нищей назвать!.. Только посмей еще раз! прохрипела не своим голосом Ксаня.
- У-би-ва-а-ют! - еще раз взвизгнула Василиса и припала ничком к траве.
Ксаня с горящими глазами и перекошенным от гнева лицом стояла перед него.
- Что такое? Что случилось? Милая, что с вами?
Неожиданно расступились кусты малинника, и графиня Ната очутилась подле бледной и дрожащей еще от волнения Ксани.
- Ксения! Милая! Что такое? Что с вами? Вы почти раздеты!.. Ах, что это? - внезапно увидев пестрые и белые куски в траве, произнесла она смущенно. - В чем же дело, наконец?
- Она... она... я... я... нищей меня назвала, нищей... - могла только выговорить Ксаня, указывая на лежавшую на земле Василису. - Как она смеет?.. Уйду... уйду!.. Я не хочу больше... Я вольная... я лесная... Не хочу я... Не нищая я! Нет!
- Милая! Успокойтесь... Царевна моя лесная! Черноокая фея моя! Мне доверьтесь... Одной мне... Ксения!.. Голубушка!.. Не слушайте ее... Она злая, завистливая, нехорошая... Я с вами... Успокойтесь, милая... А вы, тут графинюшка быстро повернулась к все еще лежавшей на траве Василисе и проговорила строгим, надменным и повелительным голосом: - а вас, если вы еще раз обидите Ксаню, я попрошу маму выгнать вон... Да... выгнать!.. Ксаня моя подруга... Зазнались вы очень. Не сметь больше оскорблять лесную барышню! Слышите!
И, гордо поведя плечиками, она обняла Ксаню и быстро направилась с ней из чащи кустов.
Василиса так и замерла на месте в своей странной позе, глупо выпуча глаза. Она тяжело дышала и утирала обильно струившийся пот с лица... Так пролежала она несколько минут, но вдруг вскочила на ноги, как ошпаренная, вся красная, униженная, злая.
- Меня выгнать? Меня? Да нешто можно это? Двадцать лет верой и правдой служила, и вдруг так-то!.. И из-за кого?! Из-за нищей девчонки... Из-за лесовички, колдовского отродья!.. Меня вон? Меня - верную слугу?.. Нет, матушка Наталья Денисовна, не бывать этому... Молода больно, сударыня... Крылышки еще не отрастила, чтобы верными отцовскими слугами распоряжаться! Как же! Откажут! Сейчас! Держи карман шире!.. А тебя, лесовичка непутевая, тебя уже я знаю, как уважу, милушка! Будешь меня помнить, некрещеная душа!
И грозя своим объемистым кулаком в пространство, Василиса Матвеевна, охая и кряхтя, стала выбираться из цепких кустов малинника.
Глава IX
Пытка. Близнецы. Урок танцев
Утро. Солнце палит немилосердно. В огромной комнате с большим венецианским окном, носящей громкое название "студии" или художественной мастерской графини, у мольберта, с палитрой и кистями в руке, сидит сама графиня Мария Владимировна. Перед ней, на растянутом в рамках полотне, изображение чего-то пестрого, хаотического. В отдалении, на деревянных, наскоро сколоченных мостках, забросанных всевозможным ярким тряпьем, стоит ее модель.
Это Ксаня.
На ней накинуты пестрые, яркие тряпки и цветы. Целый каскад цветов струится со смуглых, обнаженных плеч, с черных, как вороново крыло, кудрей, с груди и шеи.
Но лицо Ксани не соответствует ее ликующему, праздничному наряду. "Лесовичка" дышит бурно и тяжело. Она устала.
Вот уже около месяца мучает ее каждое утро графиня, рисуя с нее картину, которая никак не может вылиться на полотне с достаточной ясностью и правдивостью. Графиня сердится и винит во всем Ксаню. Ксаня виновата - не умеет "позировать", не умеет спокойно простоять полчаса, не двигаясь, не шевелясь.
Очевидно, время увлечения графини прелестной дикаркой приходило к концу.
Нужно сказать, что графиня увлекалась всегда чем-нибудь горячо, но недолго. У графини Марии Владимировны вошло точно в привычку постоянно обожать что-либо, восхищаться чем-нибудь. Вне этого восхищения не было смысла жизни для графини. Когда дела графа пошатнулись настолько, что вся графская семья должна была перекочевать из Петербурга в эту лесную трущобу - как называла графиня родовое имение мужа, - она пристрастилась прежде всего к розам. Несмотря на пошатнувшиеся дела, граф все-таки обладал достаточными средствами, чтобы жить в своей усадьбе широко, тратить на ее украшение. И целый цветник роз окружил старый ветхий дом забытой усадьбы. По требованию графини выписали нарочно садовника и с какой-то материнской нежностью стали выводить прелестные цветы. Пышные, они протягивали ласково встречным свои головки и наполняли медвяным запахом и старый сад, и старый дом, и окрестные поля. Но вскоре розы надоели графине и были забыты. Их сменила живопись. Графиня вдруг почувствовала в себе священный огонь искусства, разом запылавший в недрах ее души. Когда-то, в детстве, она, как и многие другие девушки из аристократических домов, училась живописи, но потом бросила ею заниматься. В деревне, от скуки, она опять принялась за кисть и палитру, сначала очень горячо и усердно; но мало-помалу живопись стала надоедать графине. Она объяснила это однообразием природы в деревне и отсутствием "интересных" типов. "Россия не Италия, - говорила графиня, там каждая девушка так и напрашивается на полотно и там я, конечно, никогда не бросила бы кисти... Но здесь? Кого и что писать?" И графиня перестала даже заглядывать в свою "студию". Палитра и кисти лежали заброшены, а сама графиня начала убийственно скучать в своем затишье, без раутов и балов столичной жизни.
И вдруг появилась Ксаня! Ее фантастическая судьба, ее героический поступок, ее возможная гибель в руках озверевших крестьян, наконец, сама внешность Ксани, странная, своеобразная - все это увлекло графиню, обожавшую всякую таинственность. Она решила перевести Ксаню в Розовое, приблизить к себе "странное существо", как выражалась графиня, и кстати заняться картиной, которая должна была изображать Ксаню в качестве не то лесовички, не то лесной феи.