* * *
- Почему не выучены горные хребты? - снова прозвучал нетерпеливый вопрос.
- Мы пели вчера до одиннадцати часов вечера херувимскую... Матушка приказали, - почтительно отвечала маркиза.
- Это не оправдание! - так и закипела вся Погонина. - Это не оправдание!.. А утро на что?
- Утром мы в соборе были, Анна Захаровна.
- А до собора? - уже в голос выкрикнула та. - До собора! Небось, нежились в постелях? О небесных миндалях мечтали? А?
- Что же нам в пять часов вставать, что ли! И так уж в шесть будят!..
- Кто это сказал?
Круглые и без того глаза Погониной округлились еще больше.
- Кто это сказал? Игранова, ты? - визжала она.
- А хоть бы и я! - раздался голос Играновой.
- Дерзкая! Ну, хорошо!.. Мне нет дела, почему вы все не выучили. Вы обязаны были выучить... Игранова, выходи к доске, отвечай хребты... проговорила или, вернее, прокричала рассвирепевшая учительница.
Вся бледная от злости, она застучала при этом кулаком по столу кафедры и затопала ногой.
Игранова поднялась нехотя с черной деревянной скамьи, приделанной к пюпитру, за которыми сидели пансионерки во время уроков, и, не торопясь, подошла к карте Европы, развешенной на черной же классной доске.
- Отвечай, какие есть хребты.
Черные глазки Играновой заискрились насмешкою. Девочки замерли в ожидании какой-нибудь выходки, на которые была великая выдумщица их общая любимица.
С последней скамьи тянулась Паня Старина, дочь труженицы прачки, бесконечно старательная в учении девочка и первая ученица.
- Катя, Бога ради, не выкинь чего-нибудь... Молчи лучше!.. - шептала она чуть слышно по адресу "мальчишки".
- Старина, уймись! - резко крикнула учительница, и багровые пятна румянца зажглись по ее прыгающим от волнения и гнева щекам.
- Игранова, отвечай, какие знаешь хребты!
"Мальчишка" подняла голову. Улыбка змеилась в уголках пухлого ротика Катюши, сверкала в ее живых черных глазах. Она с усилием проглотила слюну, как бы собираясь с силами, вздохнула полной грудью и выпалила сразу, делая невинное лицо:
- Я знаю хребты спинные, человеческие, коровьи, лошадиные, собачьи...
- Что-о-о?
- Кошачьи, крысьи...
- Молчать!
- Лисьи, волчьи...
- Дерзкая! Стой...
- Свиные, поросячьи...
- Тебе говорят молчать!
- Молчу!
Черные глаза так и сверкают, так и сыпят потоки смеющихся искр.
Монастырки давятся от хохота. Даже на угрюмом лице Ксении выдавлена улыбка.
- Игранова, на колени! - вся зеленая от гнева командует учительница.
- Стою!
И Игранова, точно деревянная кукла, опускается на пол, вызывая невольный, хотя и сдерживаемый смех всего класса.
- Это уже чересчур! - шипит учительница. - Игранова, вон! Из класса вон!
- Ухожу!
Катюша, как автомат, поворачивается к двери и деревянной походкой, какою ходят заводные солдаты на прилавках игрушечного магазина, направляется к порогу.
Степень гнева учительницы не имеет границ.
- Она думает... она думает... что... что... у нее отец полицеймейстер, и ей... все спускаться будет!.. - бормочет она себе под нос. - И это духовная пансионерка, это... это монашеская питомица!.. Бесстыдница!.. Дерзкая!..
И, полная злобы, Погонина соскакивает с кафедры, бежит на середину класса и выталкивает за дверь Катюшу. Катюша сначала упирается. Это выходит смешно. Девочки тихо, чуть слышно, задавленно хихикают. Затем, с умышленной поспешностью, Катюша выскакивает за дверь. Погонина, багровая от злости, оборачивается к классу.
- Кто смеет смеяться? Кто смеет смеяться?! - кричит она, и заметив слабую улыбку на обычно угрюмом лице Марко, закипает новым приливом гнева.
- Аа! Так-то! Новенькая! На колени!
Ксаня удивленно подняла голову. Ее черные глаза спрашивали, казалось:
- "Почему должна я встать на колени?"
- Молчать, и сейчас же на середину класса на колени! Слышала?!
Ксаня не двигалась.
- За что? За что? - послышались кругом негодующие голоса.
- За что? За то, что эта дерзкая смеялась, осмелилась смеяться, заикаясь, кричала учительница.
- Мы все смеялись... Все... Не одна Марко! Всех ставьте на колени, Анна Захаровна, всех!..
- Нет, не все... Я видела... Она одна только... Да будешь ли ты слушаться меня, наконец? - обратилась Погонина к Ксане.
Голос ее дрожал и срывался.
Ксаня по-прежнему сидела, не трогаясь с места. Ее сильные, смуглые руки скрестились на груди. Мрачные, угрюмые глаза молчали. Рот, твердо сжатый, тоже молчал.
Погонина подошла к ней почти вплотную.
- Дрянная, вконец испорченная девчонка!.. Я буду жаловаться матери Манефе... Другая бы на твоем месте каялась, смиренничала, стараясь загладить свою вину...
- Какую вину?
Глаза Марко вспыхнули. Она стремительно вскочила и вытянулась во весь рост.
- Какую вину? - грозно сдвигая свои и без того сросшиеся брови, вся загораясь страстной ненавистью, прошептала она.
Погонина невольно подалась назад. Что-то жуткое почудилось ей в грозно-красивом лице этой полудевушки-полуребенка.
- К матери Манефе!.. Сию же минуту к ней!.. - хриплым голосом произнесла она. - Вы все от рук отбились... Вы... вы... - и, широко размахивая руками, она вылетела из классной.
Глава VIII
Два письма. Импровизация. Неожиданный результат
Гулкий звон, раздавшийся по всему зданию пансиона, возвестил об окончании урока.
Одновременно с ним просунулась опять в класс лукавая Катюша.
- Что, ушел этот идол? - прозвенел смехом голос шалуньи.
- Катя... Катюша... Мальчишка!.. Что ты наделала?!
И моментально проказница была окружена со всех сторон.
- Что я наделала, а? Ничего! Просто ничего! - беспечно тряхнув своей стриженой головой и белой косынкой, произнесла она.
- Да ведь тебя на публичную отповедь, пожалуй, еще потащут!.. Ведь ужас-то какой! Надерзила как сове нашей!
- Ну, это дудки! Отповеди не будет...
- Как не будет? - так и всколыхнулись девочки.
- А так не будет!.. - захохотала Катя. - Вот из-за этого письма самого и не будет отповеди.
И Катюша быстро опустила руку в карман и вытащила оттуда какое-то письмо.
Заинтересованные пансионерки еще теснее окружили всеобщую любимицу.
- Говори! Говори, Катя! Что такое?
- А то такое, что я из нашей тюрьмы на волю ухожу.
- Как так? Что ты врешь, Катерина! Неужто на волю?