Ксаня вспоминает, какое впечатление произвели на нее слова Манефы, вспоминает, что чувствовала тогда? Радость? Нет, не радость. Ее "обеление", признание ее невиновности пришло слишком поздно. Она слишком долго жила оклеветанная, и радость потеряла для нее теперь всякую силу...
Ксаня тяжело поникла головою...
Начинало темнеть. Декабрьский день короток. В щель двери врывались сумерки... Край неба заалел пожаром заката. Голоса на площадке утихли. "Четыре часа, - успела сообразить Ксения, - сегодня отец Вадим не пришел, и поэтому они от 3-х до 4-х гуляют... Ух с час гуляют... Стало быть четыре... Ее хватились поди... Пусть!.. Головы не снимут... А такое счастье - побыть наедине со своими думами - выпадает не часто"...
И она остро переживала всю сладость своего уединения.
Сумерки еще сгустились. Где-то далеко-далеко прозвучал колокол, возвещающий начало следующего урока.
- Пора! - произнесла Ксаня, - не то попадет дежурной, что не позвала меня.
Она решительно подняла голову и сейчас же вскрикнула:
- Ах!
Глаза Ксани, расширенные недоумением, впились в полумрак руины. Ноги подкосились, - но не от страха, нет. Лесное дитя не умело бояться. Неожиданность захватила Ксаню врасплох. Теплый, наподобие рясы, подбитый ватой, тулупчик распахнулся, и девочка, пораженная изумлением, опустилась на скамью.
Из-за белой мраморной Венеры торчала чья-то черная голова. Черный же облик, напоминающий дьявола, каким его рисуют на картинах, выглядывал из-за спины мраморной богини. Рядом с ее ослепительно-белой фигурой казалось еще чернее, еще страшнее черное лицо.
Не успела Ксаня опомниться, как голова зашевелилась. За нею зашевелилась рука, тоже черная, как сажа, и какая-то мрачная фигура вынырнула из-за статуи.
Первою мыслью Ксани было бежать. Что-то неприятно кольнуло ей сердце. Не страх, а нечто, похожее на минутный испуг, пробралось колючей змейкой в душу лесовички.
Теперь черный дьявол стоял в двух шагах перед нею.
Если бы она протянула руки, то коснулась бы его мрачной, тонкой, вертлявой фигуры.
Вдруг его рука поднялась, и голова наклонилась. За нею наклонилось все туловище к сидящей девочке, и тихий шепот понесся по беседке:
- Милая барышня, не бойтесь ничего! Я - только трубочист.
И тут же, повысив голос, произнес громко:
- Ксанька! Да на кой же ты шут не узнаешь старых друзей?
И звонкий хохот, знакомый, слишком хорошо знакомый, огласил внутренность беседки.
Примостившаяся было на кусту у входа голодная ворона испуганно шарахнулась в сторону.
- Виктор! - радостным криком вырвалось из груди Ксани.
- Он самый! Честь имею явиться!
И трубочист самым галантным образом расшаркался перед нею.
- Викторинька, милый! Да как же ты попал сюда?
- Нет, ты лучше спроси, как я не пропал, не замерз в этой проклятой дыре, - снова зазвучал не то ворчливо, не то весело красивый юношеский голос. - И угораздило же вашу Манефу в этакую глушь забраться! Ах, шут возьми! Я ведь с час сижу в этой крысьей норе в сообществе с этим мифологическим обрубком!
И мнимый трубочист довольно бесцеремонно щелкнул мраморную Венеру по ее отбитому носу.
- Ведь пойми, узнал я, что пансионерки в час на променаж изволят выползать... А они, перекати их телеги, в три выползли!..
- Да у нас урок был пустой, - оправдывалась Ксаня.
- А мне какое дело до вашего пустого урока, когда у самого у меня в животе так пусто, что хоть весь ваш пансион туда умещай.
- Да как же ты попал сюда, Викторинька?
- А так и попал... Взял у нашего гимназического трубочиста амуницию напрокат за "рупь целковый", лицо сажей вымазал, как видишь, добросовестно, черт-чертом стал и через пустошь, да через забор сюда махнул... Сначала, конечно, разузнал все ваши там порядки, разузнал, когда в саду гуляют "ваши", из-за забора подглядел как ты сюда, в этот ледник-беседку заходишь, подглядел, что ты тут частенько посиживаешь... Вот и решил явиться... Ничего, вышло все удачно, ни на кого не напоролся... Только вот ждать-то здесь, бррр, холодно было... Пальто-то я, видишь, не прихватил. Теплую тужурку под низ подсунул, да она не греет, каналья, ни на тройку с минусом даже - дурища! А в своем виде нельзя было явиться. Еще трубочистом туда-сюда. Спросит какая-нибудь длиннохвостая ряса: "Вы что?" - "А я, ваше молитвенное смиренство, трубы почистить". - "А-а! Ну, чисти, голубчик, во славу Господню". Ну, я же и начищу им так, что век не забудут!
- Да ты зачем же сюда-то? - недоумевала Ксаня.
- Зачем сюда? Ах, ты, странная! Зачем сюда? И она еще спрашивает! Голубчики! Весь свой разум, все свои умственные пожитки промолила, видно, Ксанька! Для тебя все это, пойми ты, Христа ради, лесное чучело! Для тебя!
- Для меня?
Ее черные глаза изумились.
- Для меня?
Сказав все это, Виктор скроил невероятную физиономию, которой бы позавидовал любой чертенок, а потом как-то странно встряхнулся и как подкошенный ринулся к ногам Ксани.
- Прости! Прости! В жизни ни у кого в ногах не валялся, а у тебя земно молю: прости ты меня! Отпусти душу на покаяние!
Ксаня вскочила.
- Что ты? Шутишь? Смеешься? Что с тобой?
Он схватил ее руку и прежде, нежели она успела отдернуть, почтительно, почти благоговейно приложился к ней губами.
- Вот! - произнес он торжествующе. - В жизнь мою ни у одной девчонки рук не лизал, а у тебя целую! Ксаня! Царевна ты моя лесная! Хочу этим прощение у тебя заслужить за то, что вместе с другими чуть было не поверил Василисе и в воровстве тебя заподозрил... Правда, я усомнился сразу, но все же не так уж, чтобы совсем, грешный. А во всяком случае недостаточно тебя защищал. И я дурак, трижды, четырежды, миллион раз дурак...
- Ага... ты про бриллиантовую бабочку все? - произнесла она холодно.
- Слушай, Ксаня, накажи ты меня как-нибудь, - продолжал Виктор. - Мне тогда будет легче. Ну, вот что, возьми ты эту почтенную даму, что Венерой зовется, и тресни ты ею меня по-хорошему. Ей-Богу же, мне легче будет.
- Полно, Виктор. Я уж забыла! - ответила спокойно Ксаня, махнув рукою.