- Ах! - вырвалось из груди королевы, и она едва устояла на ногах.
- Если вам дорога ваша свобода, то молчите! - услышала она быстрый шепот, долетевший до нее из-под платка, - ваша бабушка здорова и невредима и, пожалуйста, без обмороков только...
Эти слова разом вернули Ларисе ее бодрость. Она благодарно взглянула на стройную незнакомую девушку.
- Вот видишь ли, - продолжала мать Манефа, ничего не заметив из происшедшей у нее под самым носом сцены, - тебе надо ехать к бабушке. Твой родственник пишет, что она очень плоха.
- Очень плоха! - тоненьким голосом произнесла девушка.
- Да... - подтвердила Манефа, - и надо собираться сейчас же!
- Сейчас же! - эхом отозвалась девушка, - поезд отходит ровно в 8. Значит, через полчаса.
- Ты поедешь с Аннушкой, горничной твоей бабушки... И завтра она привезет тебя обратно, - сурово и отрывисто приказывала Манефа.
- Привезу обратно! - снова пискнула из-под своих платков Аннушка.
Мать Манефа встала, медленно приблизилась к Ларисе и проговорила плавным, резковато-твердым голосом:
- Завтра к вечеру будь дома. Помни. Матушка-игуменья велела во вторник приезжать в обитель.
- Слушаю, матушка! - покорно произнесли дрожащие губки Ларисы.
И она низко наклонила свою белокурую головку в поясном поклоне. Манефа широким крестом перекрестила белокурую головку и сухими, блеклыми губами коснулась лба Ларисы.
- Береги барышню, Аннушка! - бросила она девушке.
- Буду беречь! - снова послышалось из-под платка, и блеснувшие было внезапно радостью два лукавые серые глаза скромно потупились долу.
- Ну, со Христом ступайте, а то опоздаете: поезд не ждет.
- И то не ждет.
И Аннушка широко распахнула дверь кельи.
Лариса вышла. В коридоре уже толпились подруги. И опять находившейся среди них Уленьке показались странными их возбужденные, бледные лица и какою-то затаенной тревогой блестевшие глаза.
- Прощай, Ларенька! Прощай, родная! - бросаясь к ней на шею, прорыдала Раечка.
- Всего лучшего, Лариса!
Ольга Линсарова горячо пожала руку Ливанской.
- Прощайте, моя королева Ларя! Прощайте, милая белокурая красавица!
И Катюша буквально душила уезжавшую поцелуями.
- Чудно как, - мучительно соображала Уленька, глядя на эту сцену. Прощаются-то, словно навек расстаются! Ой, не к добру это!.. Добежать бы до матушки... Оповестить бы... А еще, как на грех, сестра Агния запропастилась!
Между тем усилиями подруг Лариса была одета. Теплый бурнус, капор, огромный платок на голове. Из-под платка выглядывает белое, как мел, личико, трепетные, испуганные, как у серны, глаза. Эти глаза отыскали в толпе Ксаню.
- Спасибо, милая, век не забуду! - шепнули дрожащие губки Лареньки.
Казалось бы, никто, кроме Ксани, не должен был услышать тех слов, но нет: услыхала Уленька.
Вся бледная от охвативших ее подозрений, она выскочила вперед.
- Стой! Чего не забудешь? А? Говори! Сознавайся! Нет, скажу матушке, зашипела она, крепко схватив за руку Ларису.
Та побледнела, как смерть, под своим платком. Побледнели за нею и все остальные девочки.
"Начинается! Вот он ужас-то где!" - мысленно произнесла каждая из них.
Но тут выступила Аннушка.
- Что ты? Аль рехнулась, чернорясница! Что тебе привиделось-то? Что мою барышню держишь? А? Опоздаем из-за тебя на поезд, - звонко и развязно выкрикнула она. - Пусти, что ли!..
- Не пущу! - в свою очередь выкрикнула Уленька и, прежде чем кто-либо успел предупредить ее, закричала отчаянным голосом на весь пансион:
- Матушка! Благодетельница! Сюда! Сюда! Неладно что-то! Скорее, матушка! Караул... Кара...
- Молчи, несчастная!
И тяжелая, сильная рука легла на рот Уленьки, не дав ей докончить. Желая освободиться, последняя рванулась назад, зацепила платок, покрывавший голову Аннушки, и лицо последней открылось.
Ах, что это было за лицо! Не девичье, нет - с бойкими, чересчур смелыми глазами, с предательскими усиками над крупным, характерным юношеским ртом, с коротко остриженными волосами.
- Ай, мужчина! - не своим голосом взвизгнула Уленька и со страху присела на пол.
Произошла сумятица. Девочки кинулись к Уленьке, загораживая собою путь к Манефиной келье.
Тем временем усатая девушка, быстро накинув опять на голову платок, схватила обезумевшую от страха Ларису и кинулась с ней на крыльцо, через темную прихожую мимо изумленно вперившего в них глаза сторожа Назимова.
Входная дверь хлопнула.
Одновременно с ней захлопали и другие двери. Мать Манефа, сестра Агния и старая Секлетея - все устремились к группе девочек и кричавшей теперь во весь голос Уленьке.
В страшной суматохе кричали все.
И Манефа, и девочки, и Агния, и сторож.
Кричали о разбойниках, об усах, о похищении и еще о чем-то, что было невозможно разобрать.
Эта общая, преднамеренно затеянная монастырками суматоха много помогла делу.
Когда все утихло и грозный голос матери Манефы потребовал объяснения, Лариса Ливанская, вместе с мнимою прислугою ее бабушки Аннушкою - а на самом деле переодетым Виктором, - были уже далеко.
Глава XII
Доносчица. Громы и молнии. Месть. Печальный конец
Все видели, как красная и взволнованная Уленька вошла в келью матушки, видели, как долго оставалась дверь кельи закрытой на ключ, и слышали, как за дверью нашептывал что-то ненавистный голос послушницы.
- Ну, теперь донесет на всех! Будет ужо всем на орехи! - с неприятным чувством шептались девочки.
- Вот бы ее за это, доносчицу, язву, кляузницу!
- Свое получит! Не останется без гостинца!
- А все же ловко выхватили Лареньку!
- Что и говорить!
- Небось, уж на вокзале теперь!
- Какое! Катит!
- Неужто уж в поезде?
- А ты думала как?
- Слава Богу!
Девочки тихонько крестились и поздравляли друг друга. Но, несмотря на приятное сознание, что Лариса находится теперь вне всякой опасности, где-то в самой глубине детских душ разгоралось яркое пламя тревоги.
Все знали, что "доносчица" Уленька вместе с сестрой Агнией больше двух часов пробыли у матушки в келье, что позвали туда Секлетею и Назимова и что, наконец, после пансионского ужина, в Манефину келью плавной и неторопливой походкой пришел отец Вадим, приглашенный письмом от матушки.