"Ну, будет теперь потеха!" - с тоскою говорили девочки, и души их наполнялись все больше и больше тревогой.
Озабоченные и унылые прошли они в спальню. Молчаливо разделись и тихо-тихо разошлись по своим постелям. Обычные болтовня, шуточки и беседы заменились полной тишиной.
- А знаете, девочки, покаянной отповедью это пахнет! - неожиданно раздался голос Пани Стариной среди возникшей мертвой тишины, когда сестра Агния, прикрутив лампу, вышла из спальни, закончив свой вечерний обход.
- О, Господи! Не приведи Боже! - простонал чей-то голос, - душу они нам вытянут своей отповедью, всю душу по капле!..
- Да неужто ж и впрямь?
Предположение девочек оказалось верным.
Когда они на следующее утро появились в классной, то увидели там высокую, сухую фигуру отца Вадима.
Посреди учебной комнаты стоял аналой. На нем лежали крест и евангелие, как на исповеди. Едва пансионерки, низко отвесив поясные поклоны священнику, заняли свои места, как вошла мать Манефа в сопровождении Уленьки, с каким-то особенно смиренным видом следовавшей за нею.
- Вот, батюшка, перед вами налицо великие изменницы, - слегка кивнув головой на почтительные поклоны девочек, произнесла Манефа. - Они столкнули с пути истинного подготовленную для венца иноческого невесту Христову. Они сбили ее на путь мирской, суетный и шумливый. Они погубили чистую душу великим соблазном светской жизни. Пусть же покаются, кто из них сделал это, кто нашептывал в уши Ларисе Ливанской мятежные, грешные речи. Это они устроили ей побег - ей, уже готовой молодой инокине, посвятившей себя тихой и благочестивой монашеской жизни! Пусть же та, кто сделала это, покажется перед очами своего духовника, перед крестом и евангелием! - заключила грозно и сурово свою речь матушка.
- Пусть покается. Покаяние облегчит душу! - спокойно и строго произнес о.Вадим.
Его бледные пальцы нервно пощипывали редкую бородку. Небольшие, холодные, серые глаза суровым взором окидывали притихших девочек.
И, помолчав немного, о.Вадим произнес, отчеканивая каждое слово:
- Парасковия Старина, ты ли виновна в поступке Ларисы, ты ли знала о нем?
- Знала и виновна, батюшка! - тихо отозвалась та.
- Встань и подойди сюда!
Паня покорно поднялась со своего места и вышла на середину классной.
- Раиса Соболева!
- И я грешна, батюшка!
Соболева, робкая и дрожащая, присоединилась к Пане.
- Ольга Линсарова, Ксения Марко, Юлия Мирская, Зоя Дар! - вызвал по очереди батюшка.
Названные девочки с потупленными головами вставали, кланялись и выходили на середину, беззвучно шепча:
- Каемся, виновны, батюшка!
Наконец две последние пансионерки, сестрицы Сомовы, Даша и Саша, прозванные сиамскими близнецами за их постоянную, неразлучную дружбу, по примеру других, вышли на середину класса. За ними последовали и остальные.
- Все виновны, все! - шептали совместным шепотом взволнованные девочки.
Но вот к ним скользнула вертлявая и юркая фигура Уленьки, с вытянутою вперед головою.
Ее раскосые глаза косили больше чем когда-либо.
Два багровые пятна румянца играли на щеках.
Девочки с невольным замиранием сердца подняли на нее взоры. Ничего доброго не предвещала ее черная, словно из-под земли выросшая перед ними фигура.
- Неправда, девоньки, не верно, милые! Клевещете вы на себя! запела-затянула она со своим обычным слащавым смирением. - Клевещут они на себя, батюшка! Виновна одна, а вину ее на себя другие приняли... Вот кто виновен!
И, злорадным, торжествующим взором обжигая Ксаню, Уленька направила прямо на нее свой костлявый палец.
- Виновата она, Ксения Марко! - еще раз торжествующе проговорила Уленька.
* * *
- Ты совершила большой грех!.. На твоей совести страшное преступление... Ты помогла Ларисе бежать, - раздавался строгий, безжалостный голос матери Манефы, когда она, позвав Ксаню в свою комнату, осталась с ней наедине. - Ты должна искупить этот грех... Не хотела ты, чтобы Лариса пошла в монахини, так сама ты вместо нее должна идти в монастырь... Понимаешь?.. Впрочем, - прибавила Манефа, сурово и остро глядя в лицо лесовички, - для тебя это искупление будет великою благодатью... Ты одинокая, забытая, покинутая всеми сирота. Что ждет тебя на воле по окончании училища?.. Ты ведь одна, одна и всегда одна-одинешенька!.. И впредь такою же останешься... Но это еще ничто: куда ты пойдешь - всюду грех пойдет за тобою!.. Всюду грех!.. Смутила ты Ларису, помогла ей вырваться на волю праздной, суетной жизни, и совесть твоя заест тебя за это и не будет тебе нигде покоя... Одно еще для тебя теперь спасенье монастырь. В монастыре ты спасешь свою душу и обрящешь царствие небесное... Там ты можешь замолить нечистую совесть, покрыть, придавить грех светлым, чистым деянием, отдав себя на служение Господу вместо Ларисы...
Замолкла монахиня. Ее черные, холодные и сухие глаза впились в Ксаню.
Ксаня стояла молча, устремив взор по направлению к окну. Она, очевидно, думала, размышляла...
"Ты одна, одна... всегда одна-одинешенька... куда ты пойдешь?" Мать Манефа права. Куда идти ей по окончании училища? В лес обратно? Да ведь не к кому... К графам Хвалынским? Нет, ни за что! Искать какое-нибудь занятие, место? Но тогда придется жить среди людей, подчиняться во всем чужой воле, чужим капризам, а она, Ксаня, какая-то странная, особенная, ей не ужиться с другими... Мать Манефа права: для нее, Ксани, для одинокой лесовички, лучше всего идти в монастырь. Он ей домом будет... Там, в монастыре, не оскорбят, не оклевещут, оставят в покое с ее мыслями и думами, без расспросов докучных, без дружбы томительной и ненужной...
И смело выдержав строгий взор матери Манефы, Ксаня произнесла спокойно:
- Вы правы, матушка... Идти мне некуда... Отдайте меня в обитель...
Манефа крепко и порывисто обняла девочку.
* * *
На дворе свирепствовала вьюга. Первые дни нового года напугали метелями и стужей людей. Свист ветра, его завывание в трубах и дикая пляска метелицы заставили обитателей прятаться по домам.
В монастырском пансионе все спало в эту ненастную ночь. Только в комнате Уленьки горела свеча. Без черной ряски и обычной повязки послушницы на голове Уленька казалась еще непригляднее. Худое, желтое лицо, длинная, вытянутая, жилистая шея и жиденькая, мочального цвета косичка, торчащая на затылке, - все это говорило не в пользу Уленькиной внешности. Теперь эта внешность казалась вдвое безобразнее от злостной, торжествующей улыбки, игравшей на ее сухих и бледных губах.