Старая Секлетея и одиннадцать юных монастырок горячо молились одной общей молитвой о здравии болящей рабы Божией Иуллиании.
И что-то мягкое и ласковое впервые засветилось в суровом, сухом и строгом лице монахини...
* * *
- Милочки мои! Здравствуйте! Здравствуйте, дорогие... Добро пожаловать, душечки! Да какие же они все худенькие у вас... Можно подумать, что вы их одним воздухом питаете, матушка... А это кто? Верно, новенькая? Какая красоточка! Ну, здравствуй, здравствуй, милая... А Лареньки нет? Жаль... Красавица!.. Тю-тю Ларенька! Сами виноваты, матушка... Ах, что за глаза у новенькой! Чудо! Чудо! А вот и Катюша... Милая чернушечка... И ты, серебряная головка... Великолепно, душечки!.. Все, все налицо...
Звонкий, серебристый, как колокольчик, голосок разом наполнил и огромные палаты княжеского дома, и великолепно убранную, всю застланную коврами гостиную, и дрожащие от радостного волнения сердца пансионерок.
Лишь только они переступили порог роскошно обставленной комнаты, навстречу им поднялась эта полненькая, небольшая фигурка, вся, как облаком, окутанная розовым тюлем нарядного matine, звенящая бесчисленными браслетами и брелоками.
Маленькое личико княгини сияло радостью и удовольствием. С удивительною ловкостью она одновременно тормошила и целовала пансионерок и тонко, по-светски, льстила матери Манефе и восхищенным взором обдавала Ксаню, которую видела в первый раз. Странною казалась эта веселая, нарядная, жизнерадостная молодая женщина рядом с черными, постными фигурками юных монастырок, которые, чувствуя на себе постоянно строгий взор матери Манефы, держали себя степенно, как подобает воспитанницам духовного пансиона.
Между тем княгиня, наговорившись вдоволь, вдруг порхнув на середину комнаты, крикнула:
- Чаю! Чаю! Дайте нам чаю! Я совсем забыла...
И тотчас же, поворачивая взор к двери, прибавила:
- Ах, это ты, Поль! И вы, Арбатов... Посмотрите, что за милочки... Особенно эта...
И княгиня, выйдя навстречу двум стоявшим на пороге мужчинам, зашепталась с ними, то и дело поминутно оглядываясь на Ксаню. Одного из вошедших пансионерки знали. Это был еще не старый человек, очень представительной наружности, с великолепными усами и бакенбардами. В расстегнутом сюртуке поверх ослепительно белой манишки он имел очень величественную и благородную осанку.
Это был муж княгини, важный сановник, от времени до времени, раза три-четыре в год, посещавший вместе с женою пансион и считавшийся усердным покровителем затеи матери Манефы.
Рядом с ним стоял незнакомый девочкам мужчина в наглухо застегнутом, безукоризненно сшитом сюртуке, с тщательно выбритым, без малейшего признака растительности, лицом. Это полное отсутствие на лице бороды и усов придавало ему почти мальчишеский вид. А между тем в густой каштановой шевелюре уже заметно серебрилась седина. Молодо, горячо и как-то по-детски восторженно глядели на мир его большие, чистые голубые глаза.
Эти ребяческие глаза под седеющей шевелюрой и составляли главную прелесть симпатичного и открытого лица незнакомца.
Чай был подан в гостиной.
Пансионерки, подавленные роскошью огромного княжеского дома, затерянные среди ковров, бронзы, прекрасной, дорогой мебели, нарядных гобеленов и картин, чувствовали себя неловко. Они пили чай, обжигаясь от смущения, отказывались от сладостей и мучительно краснели при каждом слове, обращенном к ним присутствующими.
Одна Ксаня казалась равнодушной и безучастной. Она привыкла уже к подобной роскоши в Розовой усадьбе, и ни гобелены, ни картины, ни серебряная сервировка за столом не могли удивлять и восхищать лесную девочку.
Едва окончили чай пансионерки, как княгиня Елизавета Алексеевна, или просто "княгиня Лиз", как ее называли ее многочисленные приятельницы, раздала пансионеркам голубые листки с мелко исписанными на них строчками. От голубых листков пахло так же хорошо, как и от самой княгини: теми же крепкими, несколько приторными духами. На голубых листках были написаны роли тех крошечных сценок из священного писания, которые сочиняла сама княгиня Лиз и которые разыгрывались ежегодно пансионерками на большом вечере с елкой в доме княгини-попечительницы.
Княгиня Лиз была не прочь поставить что-либо и светское, но мать Манефа энергично воспротивилась этому:
- Господь с вами, благодетельница, и так уж у них головы Бог весть чем набиты, и так уж грешим мы: на елке да на игрищах у вас после Крещения забавлялись... Светских пьес не надо, не прогневитесь, ваше сиятельство!
И княгиня нехотя уступила Манефе.
Хотя отрывки, выбранные княгиней из священного писания и облеченные в драматические этюды, были совсем коротенькие вещицы, но каждая из пансионерок могла проявить в них способность к читке и декламации. На выучку же роли потребовалось не более часа.
- Ну, не будем терять драгоценного времени, - снова зазвенел серебристый голосок княгини, когда девочки, подучив тексты, написанные на голубых листках, скромно объявили, что они готовы.
- Пройдем в залу.
Розовый тюль и смеющееся, жизнерадостное личико княгини мелькнули впереди. За ним потянулись скромные черненькие фигурки.
Часть большой залы была отделена сценой. Богато разукрашенная занавесь падала до низу тяжелыми бархатными складками.
На сцене девочек уже ждал тот самый бритый, ясноглазый, как ребенок, человек, который пришел вместе с князем.
- Ну-с, милые мои девицы, не робеть, говорить ясно и четко! - произнес он весело и громко красивым, в душу вливающимся голосом, ласково окидывая поочередно пансионерок добрым, подбодряющим взглядом. - Кто чего не поймет, говорите сразу, потом поздно будет... У нас только одна репетиция, спектакль через два дня. Прошу это помнить.
- Сергей Сергеевич, нельзя ли еще одну репетичку, малюсенькую... зазвенел молящими нотками голосок княгини.
- Княгинюшка, матушка, нельзя... Ведь в вечер нашего спектакля я уезжаю, а дел у меня еще пропасть всяких!.. Вы знаете, княгиня, путь мне большой предстоит.
- Знаю! Знаю! Вы, милый Арбатов, зря не откажете! - засмеялась княгиня.
Арбатов?
Где слышала Ксаня это имя?
И девочка мучительно напрягала мысль, чтобы припомнить.