Какой-то, казалось, с усилием сдерживаемый шепот одобрения пролетел по театру... Точно пронеслось сладкое веяние ветерка...
При первых же звуках голоса дебютантки вся зрительная зала поняла, что хотя и начинающая, но далеко не заурядная актриса стоит перед нею.
И действительно, Ксаня точно переродилась...
Запахом сосен и свежего леса, соловьиными ночами, душистым лесным озером и знойною прелестью лета повеяло от слов Раутенделейн...
Свободно дохнула юная грудь Марко... Вольно и радостно почувствовала она свое перерождение в прежнюю лесную Ксаню... Легкая, грациозная, скользила она по сцене, шутила с дедушкой-водяным и со страшным лешим, прыгавшим с настоящею козлиной ловкостью Кущиком. Появилась ведьма-Ликадиева, упрекавшая в безделье Раутенделейн. Смехом звонким и беспечным, таинственным и русалочьим в одно и то же время отвечала Ксаня. И откуда брался этот смех у всегда угрюмой, нелюдимой и печальной лесовички!.. Появились легкие эльфы-подруги, феи, лесные нимфы и закружились в легком танце. И фея Раутенделейн закружилась между ними, тихо и нежно напевая грудным голоском:
Эльфа, смуглая сестра,
Посмотри, и я смугла.
Весь наряд из серебра,
Это бабушка плела...
Неподдельной веселостью, искренним, наивным детским весельем веяло теперь от красавицы-феи в изображении Ксани. Уроки грации, преподававшиеся ей Виктором в Розовской усадьбе, не пропали даром: она казалась воздушной и грациозной, как настоящая эльфа лесов.
Неожиданно проносится над лесом гулкий, протяжный звон, и лесные жители узнают, что колокол утонул в холодном лесном озере, свергнутый с высокой колокольни, вместе со своим мастером Генрихом Литейщиком. Колокол в озере. Генрих Литейщик разбился чуть ли не насмерть. Фея Раутенделейн видит впервые прекрасного, как принц из сказки, Литейщика - и сердце ее пробуждается впервые. Она чувствует, что есть мир чудесный и красивый. В нем живут, радуются и горюют люди, умные, смелые и могучие, такие, как этот Генрих. А Генриха уже нет подле. Его разыскивают и уносят его друзья в свое людское царство...
Раутенделейн грустит, Раутенделейн томится. Ей скучно и пустынно теперь в лесу. Ее тянет к людям, в их царство, к их полезной, смелой, прекрасной жизни. И, вся встревоженная, возбужденная и гордая, она бежит, не глядя на уговоры и просьбы бабушки-ведьмы и дедушки-водяного, бежит из родного леса...
- Туда, в далекое людское царство! - звучит над зрительной залой потрясающий, жуткий голосок Ксани, и она мелькает, чернокудрая, воздушная, в серебристо-зеленой одежде по сцене, как светлое видение...
Едва замер последний крик дебютантки, как бурным громом аплодисментов задрожал театр. Занавес, тихо шелестя, пополз книзу.
В кулисах метнулись красное, счастливое, вспотевшее лицо Арбатова, искаженные злыми гримасами лица Истоминой и ее сына и сияющие глаза Зиночки, весело кивавшей Ксане.
А она стояла безмолвная, побледневшая, еще не успевшая отойти от своего неулегшегося вдохновенного экстаза.
- Корали-Горская! Корали-Горская! - кричали между тем в зале все громче и громче.
Снова зашелестел занавес, снова взвился, и снова бледная, взбудораженная Ксаня очутилась перед тысячной толпою публики, бурно и шумно аплодировавшей ей.
- Кланяйтесь же! - долетело до нее откуда-то сбоку, и она машинально склонила долу красивую чернокудрую Головку.
- Браво! Браво! Корали! Браво! - неистовствовали Верхи и партер.
Откуда-то из ложи сорвалась роза, за ней другая, третья, и вскоре целый дождь цветов посыпался на сцену к ногам взволнованной дебютантки.
- Корали! Корали! - гремело по театру.
И она снова выходила на крики и аплодисменты, взволнованная, но довольная и радостная...
* * *
Словно в чаду прошла к себе в уборную Ксаня. Она опомнилась только тогда, когда чьи-то трепещущие руки сжали ее шею, а залитое слезами лицо Зиночки скрылось на ее груди.
- Ах, какой у вас талант, Корали, какой талант! Боже, какой талант! чуть ли не прорыдала она.
- Где она? Давайте ее сюда! - загремел голос папы Славина за дверью, и он в сопровождении Арбатова появился на пороге уборной.
- Дитя мое! Позволь тебя расцеловать старому ветерану сцены! произнес он, широко раскрывая свои объятия.
- Дай Бог тебе так же продолжать, как ты начала, дитя! - и в свою очередь старуха Ликадиева протискалась к Ксане.
- А я теперь ничего не скажу! Я после спектакля скажу, а пока я молчу... Молчу. Нет меня в театре... - шутливо твердил Арбатов, а у самого руки дрожали, и из глаз так и сыпались искры без счета, без конца.
Голова кружилась у Ксани. Она как будто еще не проснулась. Надо было переодеваться ко второму акту, а руки, обычно сильные руки, не повиновались ей. Сама она дрожала как в лихорадке.
И тут ее опять выручила Зиночка. Она без церемонии выпроводила всех из уборной и, с быстротою заправской горничной, переодела свою подругу в простой крестьянский костюм, который требовался по ходу пьесы.
Во втором акте фея Раутенделейн должна появиться в скромном домике Литейщика и убедить его уйти в лес и стать королем, властителем всего лесного царства.
Прозвучал звонок, заиграла музыка. Снова взвился занавес.
Ксаня, вполне готовая, стояла в первой кулисе, ожидая своего выхода.
- Ну, что, не боитесь теперь? - послышался за нею звучный мужской голос.
Она обернулась. Перед нею стояла Зиночка и рядом с ней молоденький артист Колюзин.
Что-то милое, открытое, что-то детски простодушное было во всей его высокой атлетической фигуре и в румяном безусом лице.
- От всего сердца поздравляю вас с триумфом и желаю дальнейшего успеха, - сказал он и сильно тряхнул руку Ксани.
Ксаня хотела было поблагодарить юношу, не над самым ее ухом послышалось шипящее: "Вам выходить, госпожа Корали!" И она, теперь без всякого уже страха, шагнула на сцену.
Со второго акта "Потонувшего Колокола" сказка уже развертывается в драму. Генрих Литейщик лежит умирающий в своей комнате. Его жена Гертруда плачет над ним. Ксане, едва она появилась на сцену, сразу бросилось в глаза злое выражение Истоминой, игравшей Гертруду. Она очень скверно в этот вечер вела свою роль. Появление более талантливой и юной, более счастливой соперницы изводило Маргариту Артемьевну. Прежде чем выйти на сцену, она долго шепталась с сыном и злостно улыбалась чему-то. И когда Поль, подмигнув матери, исчез за кулисами, она сразу успокоилась и притихла.