Все это не ускользнуло от бдительного взора Зиночки.
- Миша! Миша! - тревожно позвала она Колюзина, с которым была очень дружна. - Истомина что-то предпринимает против Корали... Надо бы оградить нашу Китти. Ведь Истомина змея подколодная со своим детенышем... Бог знает, на что решиться может, на всякую низость... Надо подкараулить их и им помешать.
- Подкараулю и помешаю. Вы ведь знаете, до чего у меня на этого липкого Польку руки чешутся! - бодро отвечал Колюзин, - вы уж не беспокойтесь, Зинаида Васильевна, для честных, хороших людей я на все готов. Ей-Богу.
- Спасибо, Миша.
- Полно, голубушка. Мало вы для меня сделали, что ли? Сколько раз вы меня выручали, сколько советов дали... Вон и урок мне достали... Я ведь это чувствую... Я за вас и подругу вашу в огонь и в воду готов.
И, ласково взглянув на Зиночку, Колюзин исчез за кулисами.
Между тем на сцене все глубже и сильнее развертывалась драма. Каким-то грубым, неестественным голосом, нелепо завывая, Истомина-Гертруда произнесла свой монолог и с трагическими жестами ушла со сцены, вполне рассчитывая на то, что публика будет аплодировать ей. Но публика молчала. Взбешенная Истомина прошла в свою уборную и разразилась горькими, злыми, бессильными слезами.
- О, эта девчонка! Это из-за нее! Но я не позволю ей встать на моей дороге! Я не позволю! Или я, или она!.. - рыдала она, ломая руки. - Я уничтожу ее! Да, да, уничтожу.
Ксаня не слыхала ни этих слов, ни этих рыданий. Роль снова захватила ее, а она в свою очередь захватила толпу и повела ее за собою.
Закипел котелок на сцене, закипело зелье. Готово лекарство нимфы-колдуньи. Раутенделейн поит им больного. Оживает Генрих. Бурное объяснение происходит между ними. Генриху жаль оставить семью и отдаться лесу. Но чары лесной колдуньи сильны. Упоительно развертывается речь феи. Это целый гимн лесу и его могущественной красоте. Королевской властью пленяет она Генриха, тщеславием прельщает его. Генрих побежден. Торжествующая увлекает его в лес фея Раутенделейн.
Под несмолкаемые аплодисменты опускается занавес. Ксаня, пошатываясь, выходит раскланиваться за руку с Гродовым-Радомским, играющим героя пьесы.
- Корали! Корали! - неистово кричат верхи.
- Корали! Корали! - звучно несется по партеру.
И вдруг неизвестно откуда слышится одиночный крик:
- Не надо Корали! Долой Корали! Истомина, браво! Браво! Истомина solo*! И-с-то-о-мина!
______________
* Только (ит.).
Крик подхватывается и разрастается где-то наверху. Это уже не один голос кричит, а много-много.
Торжествующая выходит из-за кулис Истомина, бросает уничтожающие взгляды на Ксаню и приближается к рампе. Наверху, между тем, все разрастается и разрастается крик:
- Долой Корали! Истомину solo! Браво, Истомина! Браво!
- Вы слышите, Миша? - вся побледневшая, трепещущая лепечет Зиночка. Это интрига, гнусная подлость! Я слышу голос Поля... Он подговорил, а может быть, и подкупил каких-то негодяев... Надо унять, остановить...
Зиночка не договаривает. Какой-то маленький предмет летит сверху на сцену и подпрыгивая скачет по сцене. Это умышленно запущенное в Ксаню гнилое яблоко, брошенное из райка. Оно пролетело низко, всего на какой-нибудь вершок, от головы дебютантки.
Зиночка схватила за руку Мишу.
- Что это, Господи!.. Что это?! - шептала она.
Но Миша уже ее не слушал. Порывистый, честный и благородный, он мало отдавал себе отчета в своих действиях. Быстрее стрелы выскочил в залу, потом рванулся по лестнице и, духом вбежав наверх, очутился в райке.
Его мужественная широкоплечая фигура атлета, словно из-под земли, выросла перед Полем. Тот метался, как угорелый, среди скамеек райка и убеждал громким шепотом неистовствовавших там каких-то темных личностей и оборванцев:
- Поусердствуйте, братцы!.. Вызывайте госпожу Истомину!.. Ее одну!.. Еще... еще!.. А Корали яблоками... яблоками гнилыми... выскочку, интриганку! Я не забуду вашей услу...
Вдруг он неожиданно умолк, съежился и присел, увидя перед собой богатырскую фигуру Миши.
- Ты что тут делаешь, негодяй! - прогремел голос последнего. - А? Тебя я спрашиваю, что ты делаешь здесь?
Поль струсил. Вся его тщедушная фигурка задрожала с головы до ног.
- Я... я... - залепетал он, бледнея, как платок.
- Ты, жалкий негодяй! - отрезал ему Миша, и его честные серые глава блеснули, как молнии, - и если ты сейчас же не прикажешь всей этой пьяной или бестолковой ораве уйти из театра, я тебя следом за твоим яблоком сброшу туда вниз.
И он внушительно потряс за плечи тщедушную фигурку Поля, как бы собираясь привести свою угрозу в действие. Потом презрительным взглядом окинул подозрительных субъектов-оборванцев, окружавших того, поспешно вышел из райка.
Не успел он сойти вниз, как новые крики поразили его:
- Корали! Корали! Браво! Браво!
Это кричала публика в партере, возмущенная поведением кучки "верхов" и понявшая интригу.
- Корали! Корали!
Весь театр, как один человек, кричал теперь:
- Корали! Корали!
Глава VI
Триумф разрастается
Третий акт прошел, как сон, как лучезарный розовый сон для Ксани. Опять шумел лес, и играл месяц. Опять выглядывал из своего колодца старый дедушка-водяной, опять прыгал, дурачась, леший. Но фея Раутенделейн была уже не одна. Генрих Литейщик, превратившийся в короля леса, был с нею. Фея Раутенделейн была счастлива. Генрих остался королем леса, несмотря на появление и просьбы его детей, принесших ему кувшин со слезами их матери и его жены Гертруды. Он почувствовал в себе мощь и силу лесного владыки и упивался своей тщеславной властью, которую прекрасная фея Раутенделейн разделяла с ним.
При громе рукоплесканий опустился занавес. Из партера подали Ксане великолепную корзину с цветами.
- Это от семьи губернатора, - проговорил Арбатов. - Губернатор поздравляет вас с успехом, дитя!
Старуха Ликадиева опять пробралась к ней.
- Что ты сделала с нами, детка?.. Мы ожили, старики, помолодели на двадцать лет... Спасибо Сереже, что откопал тебя, жемчужинку драгоценную! и дрожащей рукой она гладила черные кудри девушки.