Я опустила голову, чтобы скрыть дрогнувшую на губах улыбку, из-за непомерного самомнения Ильмарк сам шагнул в простейшую ловушку, и теперь мне осталось лишь осторожно затянуть петлю.
— Выведи меня в баньку за домом — там нас не потревожат… Но перед этим захвати из кладовой маленький кувшинчик с синей глазурью у горла — он в углу второй полки стоит…
Амэнец перестал оглаживать мои руки, и его ладонь змеёю скользнула по моей щеке — меня едва не передёрнуло.
— Хорошо… А что в кувшине, лесовичка?
Вполне закономерный вопрос, но ответ, который полностью устроит амэнца, уже крутился у меня на языке.
— Питьё на Праздник Трав — с ним и сил больше, и ласки слаще… — соврала я не моргнув глазом, а Ильмарк, шепнув напоследок: «Я мигом!» — оставил меня в покое и направился потрошить кладовую. Проводив его отнюдь не добрым взглядом, я откинулась к стенке, и тут мои глаза встретились с глазами внимательно наблюдающего за мною Антара… Пожилой Чующий мотнул головой в сторону удаляющегося Ильмарка и тут же вопросительно поднял брови, словно бы спрашивая о том, не нужно ли вмешаться, но я в ответ лишь отрицательно качнула головой. Антар ещё раз пристально взглянул на меня и тут же отвернулся как ни в чем не бывало, но я поняла, что он разгадал мою задумку… Теперь мне оставалось лишь надеяться, что мои предположения насчёт эмпата верны и он не сломает мне игру в последний момент… И лишь бы Ильмарк не копался в кладовой слишком долго, ибо что-то мне подсказывает: если Олдер вернётся до того, как он меня уведёт, все мои планы отправятся шелудивому псу под хвост…
Олдер
Что-то пошло не так… Неожиданная тревога не давала Олдеру покоя, и теперь он, глядя на игру пламени, перебирал в памяти малейшие события длинного и непростого дня. Где и когда он совершил ошибку, на которую уже давно не имеет права? Что упустил?..
По щеке словно бы скользнуло что-то лёгкое и тёплое, и тысячник, вздрогнув, повернулся к мысленно соприкоснувшейся с ним пленнице, но та уже опустила глаза.
— Ты что-то хотела спросить, лесовичка?
В ответ — упорное молчание и опущенные глаза. Впрочем, если молодая женщина не хочет говорить — это её дело… Так же как и спящий дар, позволивший создать лёгкий ментальный щит, который Олдер даже не стал пробовать на прочность. Зачем ломать заведомо более слабого противника, если исход такого противостояния заранее предрешён? Тысячник надел куртку «Карающих» гораздо раньше, чем это было принято в его семье, присягнув на верность Владыке в неполные семнадцать лет. Участие в бесконечных войнах и подавление крестьянских мятежей уже давно заставило его сердце очерстветь и охладеть почти ко всему, тем не менее чужие слёзы не доставляли Олдеру радости, а дарованной ему властью он пресытился больше, чем этого можно было ожидать…
Тысячник отвернулся к огню и, вновь взглянув на медленно затухающие язычки пламени, неожиданно понял причину своего беспокойства. Дом… Основательный, вросший в землю сруб был явно рассчитан на большую семью, да и массивные тяжелые предметы обстановки подразумевали таких же хозяев — не торопливых, сильных и тяжеловесных. Пойманная же Олдером лесовичка хоть и была, судя по всему, полноправной хозяйкой спрятавшегося в глуши сруба, соответствовала старому дому так же, как запертый в тесном очаге язык пламени соответствует окружающему его камню…
Усмехнувшись такому почти балладному сравнению, Олдер снова обернулся и взглянул на сидящую в углу молодую женщину. Откинувшись к стенке, лесовичка закрыла глаза и, судя по лицу, в своих мыслях была уже далеко и от этого места, и от окружающих её амэнцев. Она словно отгородилась от происходящего невидимой стеной, и Олдер, почувствовав это, испытал лёгкое раздражение — был в этой отрешённости некий трудноуловимый вызов… Именно вызов, а не покорность или страх — она словно поставила себя над происходящим и именно поэтому с совершенным безразличием наблюдала за тем, как воины Олдера нещадно потрошат её хозяйство… А ведь любая крестьянка — сколько их было по захваченным деревням, не счесть! — из-за убитых несушек и вытоптанного огорода начнет голосить и причитать так, точно куры да капуста — её кровная родня!
А эта — молчит… Уже полдня молчит!..
Олдер бросил ещё один мрачный взгляд на женщину и встал с лавки. Причину беспокойства он выяснил, но мозаика по-прежнему никак не складывалась, и тысячник решил ещё раз осмотреть дом: он словно чувствовал, что где-то в углах прячутся недостающие для цельности узора осколки.