В первой боковой комнатке он не нашёл ничего интересного — разве что молча подивился неприхотливой простоте вдовьей спальни. Во второй он уже был, а вот в дальней и тесной, больше смахивающей на кладовку, Олдера поджидала детская колыбель с игрушками.
Тысячник шагнул вперёд и крепко сжал изукрашенную охранными рунами спинку колыбели. Первой мыслью было, что лесовичка обманула его насчёт своего одиночества, а её ребёнок наверняка находится у родственников в деревне: именно поэтому она и спокойна, точно замёрзшая река… Но уже следующий взгляд вокруг заставил Олдера усомниться в своих выводах. Места в доме более чем достаточно, и детскую колыбель не было никакой нужды втискивать в крошечную комнатёнку, да и лежат в кровати не подушки и одеяльца, а игрушки и какая-то вышивка — их словно бы убрали с глаз подальше…
Олдер ещё раз провёл пальцами по гладко отполированному дереву и задумчиво покачал головой. Ребёнка уже нет… Ни здесь, ни в деревне… Нигде… Поселянка утратила и мужа, и дитя — теперь она живёт на лесной заимке в окружении прошлого, с которым не может и не хочет расстаться. Охраняет видимые лишь ей тени…
Так бывает, хоть и нечасто. Обычно молодые вдовы снова выходят замуж, ведь хозяйству нужна мужская рука, да и за чьей-то спиной жить легче, чем одной, но если окрестные женихи похожи на того кривоногого увальня, что удрал с поляны, то молодую женщину можно понять. Так же как и её верность ушедшим. Её тихую, почти незаметную для чужого глаза скорбь… А тут ещё Ильмарк, с его вечным желанием облапить первую встречную особу женского пола!..
Тысячник вздохнул — всё же зря он потревожил покой лесовички, да ещё и позволил порушить её хозяйство, но всё ещё можно исправить. После того как женщина укажет им дорогу, он отпустит ее и отсыплет столько серебра, сколько хватит, чтобы отстроить всё здесь сызнова. Это будет справедливо.
Олдер уже собрался уходить, когда его внимание привлекла одна из сложенных в колыбели вышивок — рука точно сама потянулась к тревожно горящим алым светом ягодам. Детское полотенце было расшито гроздьями рябины и лакомящимися ягодами лесными птицами. По значению — бесхитростный оберег, но работа!.. Тысячник шагнул к крошечному окошку и поднёс вышивку к глазам: множество оттенков, выпуклый рисунок и тончайшие стежки гладью — созданный лесной дикаркой узор соответствовал тому, что в Амэне мог выйти из рук знатной девицы. Их обучают такому мастерству годами, ведь на своё двенадцатилетие молоденькая аристократка должна поднести Малике посвящённый деяниям богини покров!..
А вот селянки таких хитростей не знают и вышивают сугубо крестом — эта вышивка тоже красива, но не в пример проще, и уж совсем невозможно представить, чтобы лесовичка дошла до такого мастерства своим умом… Но тогда кто же она на самом деле? Откуда пришла в эту лесную глушь?
Ответ нашёлся в той же колыбели — под потревоженной Олдером вышивкой обнаружилась деревянная кукла, от одного взгляда на которую тысячника невольно передёрнуло. Застывшую на деревянных губах игрушки улыбку вырезали канувшие в небытие рейметские мастера — в этом Олдер был готов поклясться собственной жизнью, ведь ему навсегда врезалась в память та узкая улочка и горящая лавка с улыбающимися в сизом дыму игрушками…
Реймет сгорел за один день, но и самого Олдера это пламя выжгло дотла — после того злосчастного штурма у него не осталось ничего, во что можно было бы верить… Только пепел — высоких слов, ложной дружбы, пустых обещаний…
Отец, успев застать начало взлёта воинской карьеры сына, погиб тем летом в короткой и яростной стычке с Триполемом за спорные вотчины — всего один удар оборвал жизнь пожилого воина и уже истратившего большую часть силы колдуна. Хотя Владыка Триполема снизошёл до того, чтобы отдать тела знатных погибших их родичам, Олдер после похорон отца не знал покоя и не мог смириться со своей вполне закономерной утратой. Каждый день едва перешагнувший свое двадцатитрёхлетие воин подолгу проводил у домашнего алтаря, моля Мечника о новом походе на Триполем, — снятые со шлемов «Золотых», крашенные в пурпур хвосты казались ему единственным подношением, достойным украсить холодный мрамор в родовой усыпальнице Остенов!
Стоит ли удивляться, что весть о том, что зимою «Доблестные» Лукина и «Карающие» Ронвена отправятся в поход на Крейг, показалась Олдеру злобной насмешкой?! Какая война может быть с князем Лезметом — медлительным правителем и весьма посредственным военачальником? Его Крейг — гнилое яблоко: не сегодня-завтра сам упадет в руки… Но гневное недоумение молодого «Карающего», ворвавшегося в оружейную точно смерч, вызвало у тысячника Ронвена лишь слабую улыбку.