Эти соображения Иринд любил, щедро пересыпая колкими и обидными насмешками, повторять перед строем, довода благородных юнцов до белого каления, — казалось, ему просто нравилось дразнить вчерашних мальчишек…
Олдеру же доставалось даже больше других — за безнадёжно испоганенную из-за кривых плеч выправку, за общую нескладность, за сломанный тренировочный меч, за ошибки в упражнениях… Но Олдер лишь молча кусал губы — если он сдастся, то Иринд не поленится ославить Остенов, породивших такого непутёвого отпрыска, а ведь семья Олдера спокон веков была воинской — неужели он допустит, чтобы старый стервятник получил возможность вдоволь посмеяться над его отцом и родом?
А потом как-то раз Иринд уже в сумерках, когда остальные измотанные муштрой юнцы отправились на отдых, застал Олдера на опустелом плацу. Тот вновь и вновь повторял никак не дающиеся ему выпады. Тысячник немного понаблюдал за упрямым сопляком, а потом без всякой насмешки сказал:
— Хватит уже. Иди спать — ты ведь едва на ногах стоишь…
Но Олдер лишь тряхнул растрёпанной головой. Ему не до отдыха — вот когда начнёт получаться, тогда и…
Но тренировку всё же пришлось прекратить, поскольку Иринд, устроившись на деревянной скамье возле выходящей к плацу стены казармы, приглашающе постучал по дереву рядом с собой.
— Меч от тебя не сбежит. Иди сюда и передохни, заодно и поговорим…
Этим вечером пожилой «Карающий» и желторотый юнец действительно поговорили по душам — до того хранящий упорное молчание Олдер неожиданно даже для себя самого поведал тысячнику и о подлинных причинах своего увечья, и о том, что должен стать воином не только ради отца, но и ради умершего брата. Даже для большинства слуг Дари являлся ублюдком, из милости взятым в дом, но у Олдера не было более верного друга, чем его незаконнорожденный брат… И, верно, уже не будет…
Иринд выслушал невесёлую повесть от начала и до конца, а потом положил широкую ладонь на искалеченное плечо Олдера и со спокойной уверенностью заметил:
— Мы с этим справимся, галчонок. Обещаю.
Последствием этих слов стали специально подобранные Ириндом упражнения и дополнительные занятия — самого тысячника лекарям уже не раз довелось собирать по кускам, так что Иринд хорошо знал, что обещает. Пусть и через боль, подвижность и силу руки удалось восстановить полностью… А ещё тысячник начал сам обучать Олдера владению мечом и выездке, а во время вечерних посиделок на плацу ещё и пояснял черноволосому птенцу цель существования «Карающих» так, как понимал её сам.
«Доблестные» не зря носят свое название — они великолепные бойцы, охрана и опора князя, ну а «Карающие» прежде всего — порядок. Они не только участвуют в сражениях, но и несут неусыпное наблюдение на границах, усмиряют то и дело восстающих крестьян, карают бунтовщиков в недавно присоединённых вотчинах… И это только на первый взгляд кажется простым: сжечь восставшие деревни да перебить их жителей сможет любой дурак — именно так некоторые молодые недоумки и поступают, совершенно не задумываясь о том, что сама по себе земля ни хлеб, ни виноград не родит. Ей нужны крестьянский пот и умелые руки, а откуда ж этому всему взяться, если ты селянскую чёрную кость одним махом в нескольких селениях перевёл? К тому же меньше возделанных полей — это и меньший доход в казну, и соответственно — меньшее жалованье у ратников. Голодный же воин — плохая защита для княжества. Как ни крути — всюду убыток…
Смердов, конечно, можно презирать, да и большинство этих тёмных, тупых людишек другого отношения и не заслуживают, но в то же время нельзя забывать, что их труд лежит в основе процветания всего Амэна. «Карающие» же для крестьян — что пастухи для неразумных овец, и потому жестокость воинов должна быть разумной и выверенной.
В восемнадцать лет Олдеру воочию пришлось увидеть воплощение ириндовских истин. В одной из западных вотчин взбунтовалось сразу несколько поселений, и отряд Иринда был послан подавить смуту. Старый «Карающий» играючи справился с неумелой засадой на околице восставшей деревни и, захватив первых пленников, велел оцепить поселение. Дальше был обыск по дворам и короткое дознание, за которым, конечно же, последовало немедленное наказание.