Ставгар ждал меня за дверью — вначале он просто подставил мне плечо, а потом, после нескольких неловких шагов, и вовсе поднял на руки и понёс через двор к дому.
— Если б я знал, чем для тебя вороженье обернётся, нипочём бы не согласился! — неожиданно заговорил Ставгар. Я, вздрогнув, взглянула на него и, разглядев залёгшую между тёмных бровей складку, попыталась улыбнуться.
— Боги справедливы — они не берут ничего сверх того, что я могу дать… Мне просто надо отдохнуть и выспаться…
Но Ставгар на мою улыбку так и не ответил. Хмурясь, вошёл в дом и, занеся в светёлку, бережно опустил на кровать рядом со сладко спящей Мали.
— Отдыхай, Эрка… А если что понадобится — позови…
Я молча кивнула и, дождавшись, когда за Бжестровом закроется дверь, без сил повалилась на постель. Натянула на себя край одеяла, обняла малышку… И провалилась в сон, точно в бездонный, чёрный омут…
— Я должен уехать… — Слова с трудом прорвались сквозь тяжёлую дрёму, а чьи-то руки уже сжали мою ладонь, надевая на палец тяжёлый ободок. — Теперь кольцо не просто защита, но и залог… Любимая…
Последнее слово окончательно вырвало меня из вязкого полусна — горенку освещали солнечные лучи, а стоящий на коленях возле постели Ставгар поцеловал меня в ладонь. Увидев же, что я проснулась, улыбнулся и, поднявшись, вышел… Я не стала его останавливать — ни к чему резким словом подрезать расправленные крылья и рушить сотворённую защиту. Его ждёт война. А вот после, если Ставгар не отступится, я найду нужные слова…
Затянувшаяся свара с Лаконом почти никак не сказалась на лесной жизни — ну, разве что наведавшийся сборщик податей взял на несколько монет больше обычного, а по осени в лесу не затрубили рога — Владетель, похоже, также ушёл под княжеские знамёна.
Было и ещё одно отличие от прежнего — сельчан то и дело будоражили мутные и непонятные слухи, привезённые с ярмарок Брно и Эргля. Иногда в них мелькало имя Бжестрова — за храбрость и удачливость Владыка приблизил его к себе, а сказители нарекли молодого воина Защитником Крейга… Несколько поспешно, на мой взгляд: Ставгар был ещё слишком молод для такой славы, но я уже успела убедиться, что людская молва не знает границ ни в ненависти, ни в любви, и относилась к таким новостям спокойно, а ещё через некоторое время иное несчастье пригнуло меня к земле.
Лесная лихорадка всегда начинается неожиданно — ещё днём не имеющий и следа нездоровья ребёнок сляжет вдруг к вечеру с диким жаром и головной болью, а дальше ему с каждым часом становится хуже: на теле появляются зудящие пятна, опухает язык и горло, начинаются рвота и бред. Спасения от этой заразы нет, и даже при правильном лечении из трёх заболевших умирают двое, и чем младше дитя, тем вернее роковой исход.
Взрослых же это поветрие почти не касается — да, несколько дней лежат пластом с опухшим горлом, но никогда не умирают, поэтому второе название этого недуга — «детский серп»…
Именно эти слова сорвались с моих губ, когда я в Выселках осмотрела пятилетнюю дочку старосты.
Услыхавший мой вывод глава семьи схватил меня за плечо, точно клещами сжал.
— Да уверена ли ты в том, что говоришь?!
— Да… — Я смотрела на разметавшуюся в бреду девочку и с ужасом думала о своей Мали…
Дальше всё было так, как рассказывала мне прабабка, потерявшая в своё время от такого поветрия сразу двоих малышей. Детям запрещали выходить на улицу и играть меж собою, дома окуривали дымом из лечебных трав, но зараза проникала и сквозь такие преграды — то в одном доме, то в другом появлялись новые больные, а затем и гробы.
Что делала я? Когда меня звали — а звали часто, — неизменно приходила на зов. Отпаивала заболевших малышей травами, ворожила в меру своих скромных сил, пытаясь отогнать от них смерть. Я не скрывала того, что почти бессильна перед этим поветрием, но меня продолжали вызывать к заболевшим — что в Выселках, что в Поляне, когда зараза пришла и зуда.
Мне было страшно за Мали, но и отказать в помощи я не могла, а по возвращении не приближалась к дочери до тех пор, пока не смывала с себя всё наносное в жарко натопленной бане, и тем не менее, несмотря на все предосторожности, Мали заболела…