Я не отходила от неё ни на шаг. Забыв про еду и сон, дежурила около кровати. Окуривала целебным дымом, отпаивала укрепляющими отварами, держа за руку, передавала собственные жизненные силы.
Но этого было слишком мало — моя дочка умирала, а Седобородый не ответил ни на пролитую мною кровь, ни на мольбу забрать мою жизнь вместо жизни дочери: к чему Хозяину Троп было отказываться от того, что и так уже ему принадлежало!..
Мали умерла на десятый день после начала болезни — именно тогда, когда я израсходовала последние крохи из доступного мне колдовства и полностью истощила свои собственные силы. Почему я не ушла вслед за дочкой, мне неведомо и теперь: пытающаяся хоть как-то помочь мне Кветка утверждала, что нашла меня поутру без сознания — я сидела на полу, привалившись к кровати Мали, а уже холодные, закоченевшие пальцы дочери охватывали мою руку. Вдова говорила, что разнять нас с малышкой ей удалось с трудом, а на моей коже остались синяки — так крепко сжимала моё запястье ушедшая в небытие малышка…
Возможно, это действительно было так, но часть событий, последовавших за смертью Мали, я помню очень смутно. Словно это было в каком-то тяжёлом сне: похороны, опустевший дом, давящий на уши тишиною… Брошенная игрушка, при виде которой из моих глаз сами собою начинали литься слёзы… Жуткая бессонница, спасение от которой я находила лишь на могилах дочери и Ирко — прижавшись к земляным холмикам, я ненадолго забывалась в дрёме, остальное же время ходила по дому и двору, словно неприкаянная душа.
Видя такое, Кветка вознамерилась забрать меня к себе — позже вдова созналась, что тогда и она, и Марек с Роско стали всерьёз опасаться за мой рассудок, а пуще того — за то, что я наложу на себя руки, но увести меня с лесного хутора не удалось, а по прошествии ещё какого-то времени окупавшая меня пелена немного спала.
Главным образом это произошло потому, что, оставшись одна, я глушила горе и бессонницу единственным лекарством, которое мне оставалось: непрерывной работой — до новых кровавых мозолей, до почти смертельной усталости. Вставала на заре и возвращалась в кровать лишь тогда, когда на дворе уже темнело. Это помогало, но часто прямо во время дойки коз или иной работы на меня накатывало, и я, бросив всё, бежала в дом и, забившись в каморку, куда Кветка и Марек снесли подальше от моих глаз вещи Мали, прижималась к колыбели и отчаянно, в голос, рыдала… Но этого никто не видел и не слышал, а спустя ещё три месяца я нашла в себе силы появиться в Выселках, а потом и в Поляне.
…Постепенно я снова начинала жить — собирала травы, разговаривала, иногда даже улыбалась. Усыпляла лесным житьём и хлопотами по хозяйству неизбывное горе, а от редких потуг Гордеков добраться до меня, а, следовательно, и до мифического клада, отмахивалась, как от надоевших мух, не придавая им никакого значения. Так было ровно до тех пор, пока вломившийся в мою жизнь кривоплечий амэнский колдун не вырвал мою душу из оцепенения и не разрубил одним махом последние связывающие меня с лесным житьём узлы.
За минувшие сутки я вспомнила почти всю свою пока ещё недолгую жизнь. К старому и привычному у меня отныне возврата не было, а новое и неизведанное — на этот раз в виде крейговского военного лагеря — уже маячило за поворотом.
Глава 6
КОРШУН И БЕРКУТ
Сторожевые обнаружили своё присутствие, когда до лагеря осталось шагов сто, — трое ратников с гербом рода Бжестров преградили мне дорогу, появившись из густых кустов точно по команде. Но если двое, схватив вороного за охватывающую его шею верёвку, попытались выспросить, кто я такая, то третий, бывший, ко всему прочему, ещё и обладателем огненно-рыжей, сдобренной сединой шевелюры, вглядевшись в моё лицо, изумлённо выдохнул:
— Малявка, ты?!! То есть… Госпо…
— Дядюшка!!! — радостно завопила я и, скатившись с конской спины, повисла на шее у изумлённого Стембы, тут же прошептав ему на ухо: — Не выдавай!
— Родственница, что ли? — Старший в дозоре вопросительно взглянул на Стембу, а тот, огладив мои волосы, утвердительно кивнул.
— Племяшка моя двоюродная. Когда последний раз виделись — совсем ещё малявкой была с короткими косичками…
Старший подозрительно нахмурился:
— А откуда у твоей племянницы такой конь? Этому вороному разве что под князем ходить!
Стемба хмыкнул, собираясь уже ответить что-то ехидное, но я его опередила: высвободившись из объятий новоиспечённого дядюшки, поспешно произнесла:
— Коня я у амэнцев увела. Их отряд на кораблях по Лерии поднялся и аккурат в этом вот лесу засел.