Потом я увидела бабушку и Лидию. Они сидели на стульях и напряженно смотрели на меня. Наконец я увидела маму. Она кинулась ко мне и забилась в истерике на моей груди.
На следующий день мы были готовы к отъезду. Маме с трудом удалось достать два плацкартных места в каком-то проходящем поезде.
— Больше никогда не отпущу тебя о ну, — приговаривала она, обрабатывая какой-то мазью рану у меня на затылке. — Ужас какой! Да от таких травм можно на тот свет отправиться, не то что бредить.
— Я не бредила, мама, — вяло возразила я.
— Конечно, нет, доченька. — У мамы был принцип не спорить со мной. Ее вечные поддакивания раздражали и оскорбляли меня до глубины души.
— Но я, правда, не бредила, мамочка.
Я чувствовала, что вот-вот расплачусь, раскисну, рассыплюсь по всем швам.
— Да-да, доченька.
— Если не веришь, спроси у Димки.
— Что спросить?
Мама смотрела на меня недоуменно.
— Что я видела это на самом деле, Димка сам мне это показал. Анжелика Петровна пыталась дать мне какую-то гадость. Да ты спроси у Димки.
— Он сказал, у тебя была высокая температура с бредом. Ты вылезла через окно и спустилась по дереву в сад. Он с трудом поймал тебя. Ты стала вырываться, упала и рассекла о камень…
— Я упала с Аиды, мамочка. За несколько дней до своего так называемого бреда.
— А кто такая эта Аида?
— Лошадь. Димка привел лошадь, и я занималась на ней акробатикой.
Я чувствовала, что силы оставляют меня. Мною овладела апатия. Я закрыла глаза и в бессилии заплакала.
В тот вечер мы с мамой уехали в Москву.
Помню, я не поехала на похороны бабушки, которая умерла внезапно, ничем до этого не болея. Мама рассказала, что Антонида обнаружила ее в чулане со старьем. Бабушка лежала на боку, зажав в руке какую-то изъеденную молью шаль. Врачи не смогли вернуть бабушку к жизни — она пролежала трое суток в больнице и умерла, так и не придя в сознание.
— Инсульт, — рассказывала мама. — Я всегда говорила, что она ведет неправильный образ жизни. Нельзя в ее возрасте ложиться в два часа ночи и вскакивать в половине шестого.
Мама была обижена. Согласно завещанию, бабушка оставила дом Димке. Но он переходил в его собственность только после смерти Лидии. Мне, как выразилась мама, не досталось даже скорлупы от выеденного яйца. В адрес отца полетели упреки.
— А ведь ты была ей такой же внучкой, как и Дмитрий, — часто повторяла мама, пытаясь вбить в мое сердце острый гвоздь обиды. — А папочка твой настоящий дурачок: нет чтобы оспорить завещание, — напился на поминках и стал целовать подряд всех баб. Горбатого могила и та не исправит, — перефразировала мама известную русскую пословицу.
— Но ты же сама говоришь, в завещании оговорено, что я могу приезжать когда захочется и гостить сколько угодно, — возражала я.
— Я не хочу, чтобы моя единственная дочь жила на птичьих правах в доме своей родной бабушки, — парировала мать. — Без их милостей как-нибудь обойдемся.
Гвоздь все никак не хотел входить в мое сердце, несмотря на ее старания. Она чувствовала это и заводилась еще больше.
Однажды я уже было совсем собралась к Измайловым. Лидия аккуратно посылала мне открытки, поздравляя с днем рождения, Новым годом, майскими праздниками, и в каждой звала в Н… Я собралась поехать туда вопреки маминому недовольству, но судьбе это было неугодно. Куча всяких мелочей, в том числе сломанный палец, вынудила меня остаться дома.
Одно время мы с Лидией часто созванивались — ее беспокоил Димка, который, по ее словам, начал пить и связался с дурной компанией. Потом Димка женился и вроде поутих. У Лидии родился внук. Мы созванивались два-три раза в год. Однажды она приехала в Москву и целую неделю жила у меня. Это она рассказала мне о том, что Юрасик периодически ложится в неврологию, где ему проводят курс лечения. Он не женился, нигде не работал. Вообще-то Лидия неохотно говорила о Юрасике. Из чего я сделала вывод, что с Космачевыми ее не связывают узы дружбы.
— Они не пришли на Димочкину свадьбу, — рассказывала она. — Мы послали приглашение. Юрий даже не позвонил. А ведь они с Димой так дружили, помнишь?
Я все помнила. Это была горькая память. В ней словно была заложена программа всех моих будущих разочарований. В ней было что-то недосказанное, незавершенное. Какая-то тайна. Разумеется, впоследствии я сделала тщательный анализ моих с Юрасиком взаимоотношений и пришла к выводу, что у Юрасика была наклонность к «голубизне», а я не смогла обратить его в свою, так называемую нормальную веру, потому что моя любовь к нему была высосана из пальца.