Однако шагал Тепляков спорым армейским шагом, точно боялся опоздать, сосредоточенно наморщив лоб, даже не взглянув на проезжавшие мимо вагоны, не видя, как в одном из них в замерзшее окно, пытаясь протереть его вязаной варежкой, машет ему рукой Машенька. Впрочем, вряд ли он мог что-нибудь в нем разглядеть. Да и Машенька увидела его в прогретое собственным дыханием круглое, не более пятирублевой монеты, очко, когда трамвай уже тронулся.
Это было, пожалуй, самое большое расстояние между двумя остановками на всех городских трамвайных линиях. С одной стороны тянулся высокий железобетонный забор, за которым темнели серые корпуса давно покинутого завода, некогда выпускавшего строительную технику и еще что-то для армии, с другой стороны высились деревья парка, излюбленного места для бомжей и любителей шашлыков, захламленный ими до такой степени, что походил на свалку. Сейчас парк засыпан снегом и во всех направлениях исчерчен лыжными трассами. Но Тепляков по сторонам не смотрел: в детстве он бывал здесь не раз, потому что в домах рабочего поселка жили его товарищи по школе, к тому же здесь имелся самый, пожалуй, лучший в городе спортзал, где он занимался боксом и самбо. Теперь эти места считались самыми глухими в городе, пользующиеся у горожан дурной славой еще с девяностых годов, так что любителей ходить пешком от одной остановки до другой, даже и в зимнее время, судя по едва протоптанной тропинке, было немного. Впрочем, Теплякова такое положение не смущало. Он верил, что вполне защищен своими навыками, опытом и физической формой от всяких неожиданностей, хотя горький опыт, полученный в Дагестане, должен был предостерегать его от излишней самоуверенности.
Трамвай давно скрылся из глаз. С серого неба, опустившегося до самых верхушек сосен и елей, сыпался мелкий колючий снег. Но в течение нескольких минут снегопад усилился, подул ветер, и вот уже в двадцати шагах почти не видно бетонных столбов, держащих контактную сеть, рельсы исчезли, идти становилось все труднее, и Тепляков пожалел, что не воспользовался трамваем.
Он пожалуй прошел больше половины пути до следующей остановки, как вдруг впереди, из снежной мути, прозвучал отчаянный призыв:
— Ю-у-рааа!
Повисла настороженная тишина, и опять:
— Ю-у. — но на этом крик оборвался, будто кричащей зажали рот.
Тепляков замер лишь на мгновение, затем бросился вперед, уверенный, что это был голос Машеньки, что с ней что-то случилось, и звала она на помощь его, Теплякова.
Он пробежал всего метров тридцать, когда впереди заметил шевелящуюся темную кучку людей: двое то наклонялись над кем-то третьим, то выпрямлялись. Не разбирая, кто и что, он ударом ноги сбил ближайшего, стоящего к нему спиной, затем развернувшись — второго. От него бросился к первому, пытавшемуся встать, — удар снизу в голову, стремительный разворот ко второму — тот же удар, и только после этого склонился над лежащей — и это действительно была Машенька.
Тепляков рывком поднял ее на руки, прижал к себе, оглянулся на поверженных врагов: они лежали, засыпаемые снегом, и ни один из них не шевельнулся. Слегка подбросив девичье тело, обвисшее у него на руках, чтобы удобнее было нести, он пошагал туда, где должны быть люди, способные помочь, время от времени языком слизывая снег с ее ресниц: щека была теплая, но глаза не открывались.
— Машенька! Машенька! Что с тобой? Что с тобой? Ответь! Хотя бы словечко… милая моя, милая. — твердил он одно и то же и уже не шел, а бежал, но впереди куда-то неслась белая стена снега, то сгущаясь, то вдруг открывая частицу пространства, где качались снежные бороды, свиваясь в штопор, рассыпаясь и уносясь в полумрак. Однако все еще можно было разглядеть столбы контактной сети, по ним Тепляков и прокладывал свой маршрут. Наконец в снежной мути проклюнулся тусклый желток фонаря. Тепляков остановился под ним и, тяжело дыша, прислонился спиной к холодному столбу, не зная, куда идти дальше: он был в этом районе, возникшем уже после того, как он покинул город, всего два раза и мог ориентироваться лишь по навесу, устроенному на трамвайной остановке, с выбитыми стеклами и содранным указателем. Но навес либо все еще был где-то впереди, либо он миновал его, не заметив.