— Прямо стелется перед ними, — говорил Павел Сергеевич. — Аж смотреть противно, до чего человек может себя унижать. Максимовна такой услужливости не одобряет. Зато Мих-Миху нравится.
— Это который из них? — спросил Тепляков, отправляя своего белого офицера в тыл разорванного фронта фигур противника. — Это не тот, что на входе сидит?
— Он самый. Стаська Кургузов.
— То-то же он на меня так пялился.
— Вот-вот, пялиться — это он умеет. Сказывал, что Мих-Мих обещал послать его к Рассадову в «Кристалл» на обучение.
— А и пусть, — передернул плечами Тепляков. — Я за должность не держусь. Если честно, такая работа не по мне. Летом постараюсь поступить в институт. На заочное.
— И куда? — поинтересовался Пучков.
— В машиностроительный. Правда, с факультетом пока еще не определился.
— Одобряю. Охранник или, скажем, тот же телохранитель — явление временное, — солидно ронял слова Павел Сергеевич, водя глазами по шахматной доске. — Можно сказать, порождение беспредела во время переходного периода. Вот установятся властные структуры, усилится законность и порядок, прищемят хвосты олигархам, чтобы знали свое место, и нужда в телохранителях исчезнет. Не для всех, конечно, но едва заметные фигуры будут обходиться без телохранителей — это уж как пить дать. Да… вот… беру твоего коня. — заявил он, от неуверенности задержав руку над фигурой. Наконец взял, облегченно вздохнул, продолжил прерванную речь: — Хорошо, что ты так легко отделался. А могли обоих прикончить. Дураки попались, — заключил он.
— Может, и дураки, — согласился Тепляков. — А может, и нет. Может, у них задание не столько укокошить, сколько шуму побольше произвести. Не слыхали, как там расследование движется?
— Полная тишина, будто и не было ничего, — проворчал Павел Сергеевич. — Нынче следаки не столько преступников ищут, сколько тех, кто им больше заплатит: заказчик или потерпевший. Потому и ушел я из милиции, что к новым порядкам не приспособлен. Шах тебе, парень.
— А вам мат.
— Это как же?
— А вот так: я жертвую ладью, если вы ее берете — мат конем, не берете — теряете ферзя, и опять же мат, но уже слоном.
— Эко ты как все рассчитал! И что, никакого выхода?
— По-моему — нет.
— Ладно, сдаюсь.
Что-то происходило внутри офиса: приезжали и уезжали озабоченные люди, иногда целые делегации, на стоянке перед зданием то скапливались машины разных марок, то исчезали все до единой, и тогда Теплякову казалось, что жизнь в офисе замерла. Он успел от нечего делать помыть машину и почистить салон, подкачать колеса, долить масла и антифриз. И все равно время тянулось так медленно, будто он сидит в засаде, не зная, кого ждет и придет ли этот кто-то по его или чью-то еще душу.
И целых четыре дня продолжалась такая его работа, которую и работой-то назвать язык не повернется. Лишь вечером, когда офис замирал, покинутый сотрудниками фирмы, раздавался звонок по рации, и усталый голос Лидии Максимовны извещал, что они сейчас спустятся, чтобы машина была готова.
А в четверг Мих-Мих спустился один и велел везти себя в ресторан. Видимо, место он заказал заранее, потому что они прямиком поднялись на второй этаж, где располагались номера на двоих, на четверых и более. Пробыл Мих-Мих в номере на двоих два часа пятнадцать минут. Все это время Тепляков проторчал под дверью. Только когда она открылась, выпуская Мих-Миха, он услыхал из номера капризный женский голос. На этот голос Укутский махнул рукой и пошагал к выходу, покачиваясь из стороны в сторону.
Тяжело плюхнувшись на заднее сиденье, коротко бросил:
— Домой! — и во всю дорогу не проронил ни слова.
Тепляков проводил его до квартиры и, не получив никаких указаний на завтра, вернулся к офису и сдал машину в подземный гараж.
Глава 23
На следующий день утром, где-то около восьми, ему позвонила Ольга Петровна, секретарша, и передала приказ Мих-Миха, чтобы его телохранитель был возле подъезда в машине ровно в девять. При этом повторила: ждать в машине.
Положив обе руки на руль, Тепляков смотрел на подъезд, из которого должно вот-вот появиться «тело». Стрелки часов давно миновали девять, а его все не было и не было. Двигатель тихонько урчал, обогревая салон. Слева на панели бубнил небольшой телевизор. В воздухе кружились редкие снежинки.