Что-то говорил ему Терентьич, — что-то совсем не обязательное, пустое, что можно и не слушать. В бараке Тепляков точно так же отключался от всего, ни с кем не сходясь, никого не выделяя. Армия многое ему дала в этом смысле, и это помогало ему легче переживать случившееся. А минувшие выходные он проводил в спортзале, до изнеможения доводя свое тело специальными упражнениями, штангой, гантелями, перекладиной и прочими снарядами, лишь бы меньше вспоминать о прошлом, быстрее излечиться от саднящих на сердце рубцов. За все эти месяцы ни одной весточки, ни одного звонка. Все связи с прошлым разорваны, завязывать новые не имело ни малейшего смысла и желания.
И все-таки, как он ни старался, Машенька не выходила из головы, а по ночам ему то и дело снилось, что зовет она его сквозь метель и ветер, и голос ее обрывается на полуслове. И такая тоска вцеплялась в его сердце, что хоть бейся головой об стенку.
Теперь он шел в гости в семью Терентьича, о которой знал немало с его слов. Там, судя по всему, его ждали. И более всего, надо думать, разведенка Светлана, работающая учительницей в младших классах, которая, по его же словам, и умница, и фигуристая, и на лицо — вся в покойницу-мать. Что ж, Светланка так Светланка. А почему бы и нет? Может быть, с нею забудется прошлое окончательно и бесповоротно.
Поселок, имеющий романтическое название Светлые Пески, расположился на полуострове, который с трех сторон обегала небольшая речка, вытекающая из теснины между скалами, сложенными из почти вертикальных красновато-черных пластов, вздыбленных миллионы лет назад чудовищной силой. Когда Теплякова с десятком других зэков везли сюда, в теснинах еще лежал снег, а полая вода неслась мимо поселка с утробным гулом, вся в белой пене и стремительных водоворотах, угрожая самому поселку и стеснившим ее скалам. Теперь глубоко внизу спокойно текла прозрачная, несколько голубоватая речушка, робко и ласково облизывая огромные глыбы красноватого гранита.
Завод вместе с колонией для заключенных был отодвинут на полтора километра вглубь леса, соединялся с поселком гудронированной дорогой, а еще дальше, за спиной, километрах в десяти, в тесной долине между двумя хребтами, расположился районный городишко, и большинство работников завода были оттуда, приезжая и уезжая на заводском автобусе. Там, в этом городишке, обрывалась железная дорога. Там обрывалось все, с чем было связано прошлое Теплякова и таких же, как он сам, горемык, не сумевших нормально вписаться в стремительно меняющиеся условия жизни.
Дорога вывела редкую цепочку возвращавшихся домой рабочих и служащих на скалистую гряду, откуда открывался вид на небольшой поселок Светлые Пески, почти весь состоявший из частных разномастных домишек, сложенных из смолистых сосновых бревен. Лишь в центре, вокруг крохотной площади со скромным памятником не вернувшимся с войны землякам, стояло несколько двух- и трехэтажных кирпичных домов, построенных уже после войны. Улочки в поселке кривы и узки — две подводы едва разминутся. С гряды видны одни лишь крыши, какие под шифером, какие под оцинкованным железом, а то и под позеленевшими досками, уложенными внахлест, оттого и сам поселок кажется живописным, игрушечным. Над ним едва заметно колышутся столбы белых дымов, вытекающие из труб, похожие на руки, протянутые к небу. Поднявшись на высоту, дымы попадали в воздушный поток и, сбившись в единое облако, уплывали куда-то за ближайший хребет — небу не было дела до молящих о чем-то рук. А впереди, за ущельем, в котором смиренно струился ослабевший поток, открывалась широкая панорама почти ровного пространства, ограниченного с юга горным хребтом, и по этому пространству простирались к далеким восточным хребтам зеленые полотнища созревающих хлебов, отделенных друг от друга медно-зелеными сосновыми поясами, к которым там и сям приткнулись кучки низеньких домишек.
— Вот сюда в первые же месяцы, как началась война, эвакуировали моих родителей из города Изюма. Слыхал, небось, о таком? — повернулся Терентьич к Теплякову, когда они поднялись на скалистую гряду и остановились.
— Слыхал, — ответил Тепляков.
— Вот оттудова прямым ходом сюда. Здесь они и построили этот завод. Снаряды на нем делали, мины и все такое для стрельбы. Раза два тут что-то шибко взрывалось, люди гибли. То ли диверсанты виноваты, то ли еще кто — поди разберись теперь. Это еще до моего рождения случилось. А только завод специально в стороне от поселка и райцентра построили, чтоб, стал быть, вреда от него было меньше. Батька-то мой сварщиком здесь работал, я, стал быть, пошел по его стопам. Как четыре класса одолел, так, считай, с тех самых пор. Да-аа. А вон и мой… как его? — коттедж. Да нет, не туда смотришь! Во-он крыша светится оцинковкой! Слева от площади! Во-от, она самая и есть. Дом-то уж я сам строил. Когда оженился. Старый-то — бог знает что был, а не дом. Ясное дело, когда ж им было строить, если снаряды фронту во как нужны были. Слепили домишки кое-как из чего попало. Чижолое времечко было. Да и после войны. Я его еще застал. Мальцом, правда. Но когда на завод пошел, — это уж в шестидесятом, после ремесленного, при Никите, — делали там уже не снаряды, а что-то такое секретное, что-то для ракет. Так что попасть не только что на завод, но и в поселок — и не думай: враз заметут. И нынче то же самое делаем. Только в других цехах. Туда зэкам ходу нету. Такие дела, стал быть. А так что ж, жить можно. Живем помаленьку. Скотина какая ни есть, грибы, ягоды, кедровые орехи, рыба в реке, свой огород на той стороне. Во-он, видишь домишки, которые левее соснового бора? — показал Терентьич рукой. — Там и наша дачка стоит. Завтра съездим туда, посмотришь. Здесь, в Песках-то, все почти из Изюма. Мало кто на родину вернулся. Может, в большом городе и лучше, а по мне так лучше нашего места нету. А чего еще человеку надо? Ничего больше и не надо, если у него, стал быть, имеется на земле свое исконное место.