Быть может, если бы она не торопилась и подольше поиграла со мной в романтику, последствия были бы серьезней, но, к счастью, кто-то до меня напрочь отбил у нее все эти детские глупости, и она пошла на штурм с решительностью будущей заведующей заводской столовой. Я струсил.
Мы пока еще только целовались, но по тому, как она настойчиво просовывала в мой рот свой язык, я догадывался, что она совсем не против отдать и самое драгоценное, что у нее есть. Отдать было негде. В моей квартире постоянно были родители, в общаге, кроме нее, в комнате жили еще три девчонки. Оставалась – как там в фильме? – одна дорога: в ЗАГС. Невеста была не против, мои родители тоже, а вот жених…
Жених струсил и, как полагается типичному советскому инфантильному мальчику, стал прятаться от проблемы, то есть от невесты. Я не приходил на свидание, я не отвечал на звонки, я боялся решительного объяснения. К счастью, Таня была не только умна, но и благородна. К тому же красива, а на мне свет клином не сошелся. Она просто ушла, написав мне на прощание сдержанно-сухое письмо.
Моя мама была разочарована. Она еще долго любила повторять: «А красивая-то какая! Как актриса!»
Первый семестр пролетел, что называется, со свистом! Учиться было легко. После моих запредельных школьных нагрузок вкупе со спортивными нагрузками в ДЮСШа, студенческая жизнь располагала к веселой праздности. Пиво в «Петрополе» лилось рекой, умные разговоры не умолкали. У нашей троицы был свой любимый столик возле окна, за которым стояла неприступная стена из красного кирпича – Андре тут же дал ей название «Стена безысходности». Не знаю, насколько много было искренности в Андрюхиных взглядах на жизнь, но они были безысходны всегда, даже когда в наших жилах ликовала юная горячая кровь, а юношеские мечты, казалось, только и ждали, когда благосклонная судьба поднесет спичку, чтобы вспыхнуть ярким пламенем энтузиазма и надежды.
Но в ту пору это было красиво. Красиво было ходить по факультету с отрешенно-брезгливым лицом и наблюдать за жизнью насекомых с высоты птичьего полета. Красиво было долго молчать, глядя в пивную кружку, а потом сардонически засмеяться, ничего не объясняя, потому что и так было ясно, о чем смех: о нашей убогой действительности, разумеется. Красиво было скучать посреди веселья, читать в коридоре стихи Верлена, писать на лекции по научному атеизму свои собственные, исполненные черной меланхолии, и тут же уничтожать их, изорвав листок в мелкие кусочки. Было ли это у Андре позерство, пустое кривлянье на публику? Только отчасти. И в гораздо меньшей степени, чем у меня.
Реальный мир Андре действительно презирал, а я лишь делал вид, и делал порой весьма неумно. И все это под влиянием своего друга, авторитет которого в нашей троице был непререкаем.
В сущности, ну какой из меня был Байрон? Я любил жизнь, любил выпить, подраться, посмеяться, вкусно поесть, ходил на танцы по субботам в Дом культуры на Обуховской стороне. Я хотел стать известным и любимым, богатым и влиятельным. А вынужден был притворяться меланхоликом и изгнанником. Впрочем, не всегда.
Ветхий Иванов, дитя уютного школьного конформизма, еще был жив во мне и просил кушать. Тогда я бегал по этажам со своей белозубой улыбкой, пытаясь донести до каждого, что могу и хочу быть полезным членом коллектива, что я свой. Свой, комсомольский! Брался за какие-то пустяковые комсомольские поручения, горячо и как бы выстрадано выступал на собраниях, спорил в перерывах, как организовать субботник… Потом пил в «Петрополе» пиво, разбавленное портвейном, кружка за кружкой, и объяснял случайному собутыльнику, почему хочу эмигрировать в Америку.
Иногда я готов был даже полюбить проклятую советскую действительность и простить ей все грехи, но, когда она распахивала мне свои объятья, я коченел от отвращения и страха. Я был чужой. Чего уж там. Таких, сомневающихся и слабых, изображали в сталинских фильмах про вредителей и их пособниках, таких изобличал пролетарский поэт Бездомный в «Мастере и Маргарите»: «Взвейтесь, да развейтесь, а вы посмотрите, что у него там внутри! Ахнете!»
Андре было проще. Его честолюбие было непомерным и советские подачки ему были не нужны. Он обитал в астральных мирах среди гениев, где ему было комфортно. Заигрывать с комсомольцами он бы не стал, потому что не смог бы. Он отдавал реальности лишь самое необходимое, а к остальному путь был закрыт даже для родителей. Код доступа имели мы со Славкой, да еще двое давних школьных друзей.
Я боялся всеобщего отчуждения, Андре приветствовал его. Я страдал, когда меланхолия наваливалась на меня, Андре, казалось, находил в ней утешение. Я всем доказывал, что я умный. Ум вообще был моей религией. Андре ничего никому не доказывал, потому как некому было доказывать.