На первом курсе преподавательница по стилистике дала нам задание написать «контур» или, проще говоря, рассказ. Поскольку преподавательница была молодая и красивая, я постарался. Мой рассказ был о несчастной любви. С необходимыми трагизмами, психологизмами, реализмами и рефлексией. Рассказ произвел сильное впечатление, особенно на фоне незамысловатых историй про комсомольских вожаков, которые то задавались сверх меры, то наоборот сомневались, что способны на подвиг.
И тут – вот оно! – взошло солнце русской словесности!
Неподражаемый Андрюша написал исповедь. И какую! Зародыша в утробе матери. Основная мысль – зародышу не хочется вылезать в жестокий мир, где его ждут преступники с ножами, воры и алкаши, ложь и пошлость, а хочется ему остаться в теплой и покойной утробе матери навсегда.
На минуточку, 1978 год! По телевизору «Вечный зов», в газетах Леонид Брежнев, в журналах ангелоподобный секретарь райкома спорит с богоподобным секретарем обкома о видах на урожай.
Рассказ выстрелил. О нем заговорили. Как-то вполголоса. Как о Солженицыне. Вообще-то, выпирала антисоветчина: как это зародыш не хочет родиться в благословенный советский мир? Прозвучал даже приговор незабвенного Гены: «Сделать аборт и дело с концом!» Андрей принимал славу, как и положено гению: «Хулу и похвалу приемли равнодушно». Ведь он был ее достоин, как говорят нынче в рекламах.
Одно плохо, кроме советского искусства и литературы, Андрей презирал еще и советских женщин. Насколько я помню, в вымышленной Англии у него была вымышленная возлюбленная с чахоточным румянцем по имени Алиса. Конечно, какая-нибудь смешливая здоровая толстомясая Нюра с Тамбовщины рядом не стояла с Алисой, но Андре категорически отвергал всех. Позже я выяснил, что шансы имели: а) худенькие и темненькие, б) с болезненной бледностью, в) с огромными глазами, в которых застыла печаль и скука, г) желательно с суицидальными наклонностями, д) со шрамами на запястьях от бритвы. Знание английского языка приветствовалось. Богатые родители тоже.
Опять же забегая вперед, скажу – и такие встречались в Советском Союзе, и я имел даже несчастье знать одну из них довольно близко, но на нашем идеологическом курсе подобных не было. Их отстреливали еще на вступительных экзаменах, вероятно. К нам попадали только проверенные, морально стойкие, с явными признаками асексуальности или даже откровенной фригидности. Были, правда, две пухленькие еврейки с завиточками на висках, Марина и Софья, которые с трудом топили свой темперамент в учебе и общественной работе. Когда Марина в аудитории склонялась передо мной, опираясь локтями на стол и выставив свой зад, я чувствовал, как встают дыбом волоски на моей коже и больно становится в трусах. Выпрямившись и оглянувшись, Марина как бы спрашивала: «Ну и долго мы еще будем му-му… валять? Пора бы уж очнуться».
Я, быть может, и очнулся бы, но Андрей был категорически против. Я потерял бы друга, если бы окунулся в простой советский блуд. Влюбиться в однокурсницу? А потом поделиться своими чувствами? Это было так же нелепо, как если бы я стал читать в «Петрополе» вслух «Целину» Брежнева.
Со временем я научился обходить запреты, со временем сам Андрей смягчил свой гордый нрав, но кое-что осталось. Его по-прежнему интересовали только болезненно-худые брюнетки с депрессивными наклонностями. Одна из главных любовей его жизни впервые отдалась ему на Смоленском кладбище, прямо в склепе, да еще и в пасмурный день в ноябре. После чего, натянув трусы, они заговорили о совместном уходе из жизни. Обсуждался вариант с ядом. Я не знаю, насколько это было серьезно, но мухоморов в ноябре было уже не найти, а цианистый калий был в дефиците, поэтому акт самоубийства был отложен на неопределенное время. А потом пришла весна, выглянуло из-за туч теплое солнце и молодые уехали отдыхать в Литву. Там, на озере, они приняли решение продолжить жить. Правда, не совместно, слава Богу, поскольку это было чревато. Родители были не против.
Что это? Позерство, ставшее наваждением для целого поколения интеллектуалов в нашей стране? В России позеры всегда были в цене. Недаром перестройка родила бессмертное: «Понты дороже денег!» Еще Герцен подмечал эту нашу национальную черту – стремление выказываться. Казалось бы, князю Голицыну нет нужды самоутверждаться перед кем бы то ни было. Богат, знатен, красив. И однако же перед английским лордом этот русский барин зачем-то играет в либерала. Чтоб потом, где-то, когда-то, англичанин вспомнил: «Князь Голицын – виг! Виг в душе!»