– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! – проревел я, вознеся стакан к потолку. – Пусть робкий пингвин прячет тело жирное в утесах! Мы будем летать выше облаков! А если солнце обожжет крылья, разобьемся об камни, но не сдадимся! Клянемся?!
– Клянемся! – торжественно вопили друзья.
– Славка! Друг! Дай мне слово, нет, поклянись, что к концу третьего, нет второго курса, ты напишешь поэму и опубликуешь ее в журнале «Наш современник»!
– Клянусь!
– Времени нет, друзья! Отсчет пошел! Часы тикают! Каждый час дорог! Сегодня вечером сажусь за роман. К черту рассказы! Трилогия! Чтоб все вздрогнули, мать-перемать!
– Тогда в четырех! – стукнул кулаком Серега.
– Что?
– В четырех частях. Как «Тихий Дон»! Про што будет?
– Про все! Хочу обобщить… ах ребята, если бы вы знали, сколько мыслей в голове!
Мысли путались, но сил было немеряно! Хотелось куда-нибудь бежать, драться, рвать рубаху на груди! Тогда я стал показывать мастер-класс карате и с разбегу бил в стены ногой, так что с полок посыпались книги, а с потолка известь. Друзья аплодировали. Но этого было мало. Чтоб не оставалось никаких сомнений, что мы начали новую необыкновенно-прекрасную жизнь, я предложил перейти на английский язык. Серега согласился, и мы до самого дома, изумляя пассажиров в электричке, говорили на каком-то чудовищном, праанглийском языке, вставляя в трудных местах грубые праславянские выражения и яростно жестикулируя.
Во дворе я добавил стакан портвейна и лез ко всем целоваться, а дворовые смеялись и называли меня «журналистом», а я любил всех. Китыч с трудом притащил меня домой.
В безудержном пьянстве утопили клятвы и мечты миллионы. Пили задорно, пили лихо, пили вызывающе, пили по-черному, запоями, до чертиков, до полного коммунизма, на работе и после работы, по будням и по праздникам, за столом в ресторане и на скамейке в садике… Теперь модно стало ругать Горбачева за перегибы и вырубленные виноградники, но надо понимать, что страна ему досталась в стадии жестокого запоя и лечить ее нравоучениями и лекциями о культуре потребления спиртных напитков было бесполезно.
В субботу вся мужская половина Народной собиралась вокруг трех пивных ларьков, из которых самым популярным был ларек на «кольце». Сотни полторы мужиков с бидонами и стаканами, красными носами и подбитыми глазами, авоськами с картошкой, которую безуспешно ждали дома, воблой, завернутой в газету и драгоценными шкаликами водки в карманах, стекались поутру в мычащее, кричащее, пыхтящее «Беломором» стадо, и в хорошую погоду газон вокруг ларька напоминал воспетую классиком Запорожскую Сечь. Все как у Гоголя: вот лежит под тополем, раскинув богатырские руки, обоссанный козак с откинутым чубом, вот пляшет чечетку под гармонь, обливаясь потом, гуляка, у которого остался рубль от вчерашней получки и которому уже лучше не появляться в доме, вот степенные старейшины, столпившись вокруг пятилитрового бидона с пивом, обсасывают рыбьи головы и обсуждают важные дела тихими голосами, вот вертлявый Янкель смешит парубков своими ужимками, наваривши между прочим рублей полтораста за пару американских джинсов… К обеду пиво заканчивалось и народное вече разбредалось по домам и скамейкам, за исключением тех, кто отсыпался на траве в жидкой тени тополей. Тополя были молодые, но уже чахлые, поскольку орошались ежедневно декалитрами ядовитой пивной мочи.
Праздник, потерявший конец свой, продолжался на скамейках, а в холодную погоду в парадных, на лестничных площадках на первом этаже, иногда на крышах или в подвалах. Мужики пили водку, подрастающее поколение портвейн.
Серьезные мужики, верные традициям предков, пили из граненых стаканов и закусывали водку плавленым сырком; юноши предпочитали благородный 33-й портвейн и пили его из майонезных банок, а закусывали корочкой черного хлеба. Мы с Китычем предпочитали пить из «горла» и каждый из своей бутылки, чтоб не поссориться, а закусывали исключительно дымом.
Это неправда, если услышите, что жили плохо. Когда на пустой желудок примешь 700 граммов сладкого вина 19-градусной крепости – очень даже хорошо становится на сердце. В животе разгорается пожар. Душа эвакуируется из тесного тела и парит, порхает, кувыркается в синем небе, ликует и звенит, как весенний жаворонок, растворяется, как пар в солнечных лучах! Хочется набить кому-нибудь морду, а потом попросить прощения. Хочется задрать какой-нибудь девчонке юбку и схлопотать пощечину под гогот пацанов. Хочется петь и танцевать!