Очнулся побитый изрядно Витка в больнице. «Делириум тременс», – прозвучал приговор. Стали лечить. Была надежда, что «на сухую» все станет нормально, и через положенный срок Витьку даже вернули в часть. Некоторое время он усыплял бдительность примерным тихим поведением, но через две недели случилось ЧП. В казарме появился офицер, только что прибывший из училища, молодой, амбициозный и глуповатый. К тридцати годам он хотел стать майором, поэтому спешил. На глаза ему попался «зачуханный» Витя в расхристанном виде. «Лейтеха» вскипел и наговорил лишнего. Последнее, что он успел произнести – немецкое слово «гауптвахта». После этого офицер увидел над собой красное, перекошенное бешенством лицо тощего солдатика и почувствовал, что его горло надежно перекрыто стальными пальцами. К счастью, в казарме они были не одни.
Витька комиссовали.
На Народной Витя сразу выздоровел и перешел на свою норму – полторы бутылки крепленого в день. Время от времени Витька терял социальную ориентацию и его укладывали на Пряжку, там он нашел свое счастье в лице толстой, рябой и грубой санитарки Светы родом с Тамбовщины. Света стала его женой и покровительницей, вовремя снабжала его необходимыми таблетками, а также била его, когда Витя терял берега.
Вообще, 1978—1979 годы на Народной стали самыми запойными – пацаны 1960—1961 годы рождения уходили служить Родине. Но как-то незаметно пролетели «только две зимы и только две весны» и вновь началась массовая пьянка – из армии вернулись защитники.
Тут уж тремя днями было не обойтись. Гуляли неделями, перетекая хмельной гурьбой из одной квартиры в другую. Уличный полублатной жаргон разбавили армейские словечки: «салабон, карась, дедушка, салага»… В стычках, порой жестоких, выясняли, чьи рода войск самые крутые. Лидировали десантники и моряки. Миролюбивая гражданская публика испуганно ежилась, когда слышала резкие солдатские команды; девчонки восхищенно замирали, когда доблестный моряк Балтики Пашка рвал тельняшку на груди и грозился, что научит всех уважать советскую власть. Английскую рок-музыку заметно потеснили армейские песни. Пели про взвод солдат, который полег почти полностью, а им всего-то на всех было 240 лет, пели про Братиславу, когда «десант на запад брошен по приказу», про то, как невеста отреклась от жениха-десантника, когда он поранил ноги, а десантник выздоровел и приехал в родной город «с голубыми погонами, с сигаретой в руках». Девчонка бросилась ему на шею, а он оттолкнул ее и сказал «ковыляй потихонечку, а меня ты забудь, проживу как-нибудь». Интересно, что даже любители продвинутой рок-музыки с удовольствием слушали эти песни. Я сам хлюпал носом, когда пели, что погибшим пацанам было всего-то 240 лет на всех. Да, мелодии песен почти не отличались, слова были примитивны, но чувства – сильными и искренними. Как в хорошей рок-балладе.
Мальчишки менялись в армии разительно. Бравада, показная грубость, солдатские словечки – это через месяц-другой проходило, а вот мальчишеское озорство и наивная доверчивость исчезли навсегда. Особенно менялись те, кто прошел Афганистан. В нашем дворе таких было двое. Мишка Голомолзин был моим одноклассником и я хорошо помнил его добрую улыбку и покладистый нрав в школьные годы. После армии он стал молчаливым. Напрасно во время застолий ребята пытались вызвать его на откровенность и даже провоцировали его. Мишка отмалчивался и мрачнел. Много лет спустя встретились случайно, посидели в кафе – он признался мне, что дорого бы дал за то, чтобы забыть Афган навсегда. Больше я его не расспрашивал.
Глава 33. Первый курс
Счастливый первый курс! Еще играет в жилах школьная дурь, а на тебя смотрят как на взрослого человека.
Весной мы, трое, окончательно слиплись в единое трехглавое целое. Главная голова – Андрей – настойчиво увлекала нас к полной бессмысленности бытия. Славик мягко сопротивлялся, полагая, что смысл можно найти в изящных искусствах и литературе, я готов был идти куда угодно, поскольку из меня бил фонтан жизнелюбия и мне был весело даже на кладбище.