Китыч рассказывал, как в учебке под Читой их построил лейтенант Балгазин и произнес краткую речь.
– Вы думаете, что вы уже солдаты? Ошибаетесь. Сначала мы сделаем из вас говно! А потом слепим из него солдат!
Говно, на мой взгляд, слишком мягкий материал, чтоб из него можно было вылепить твердого вояку, но в целом мысль ясна и некоторых офицеров она даже очень устраивала. Сам Балгазин, по воспоминаниям Кита, был тверд до первого запоя, которые случались с ним все чаще после позорного бегства жены, и тогда он ночью врывался в казарму с бешеными глазами и орал: «Подъем! Строиться!» Солдаты, украдкой зевая, понуро стояли в строю, а лейтенант бодро, как журавль, вышагивал перед строем и отчетливо, громко зачитывал устав… Так он разгонял скуку…
Китыч вспоминал Богазина с содроганием, мне было его почему-то до слез жалко. Как представлю себе, как молодой мужик лежит в сырой съемной комнате, в кальсонах, на смятой постели, один на всем белом свете, дожидаясь утра, когда можно будет окунуться в армейскую суету и забыться… А на комоде – воображение подсказывает! – склеенная канцелярским клеем фотография жены в свадебном платье, а под подушкой – ее лифчик, наспех оставленный во время бегства из гарнизона. Иногда ночью Балгазин достает лифчик, мнет и нюхает его, и плачет… бр-р-р…
По окончании художественного училища Китыча определили на завод «Самоцветы». Бригада была, что надо! Пятеро инвалидов умственного и физического труда. Один, Гоша, был тихим шизофреником. Он всегда здоровался с Китычем. Иногда по десять раз на дню, улыбаясь смущенной детской улыбкой. Он прятал в своем шкафчике дохлую крысу, которую нежно любил: после смены он гладил ее у себя на коленях и что-то тихо и ласково ей нашептывал. Другой, Гена, был крепким и задорным малым, обожал анекдот про то, что женские половые органы должны пахнуть женщиной, а не одеколоном «Красная Москва», и любил пошутить над Гошей. Он перепрятывал дохлую крысу Гоши в свой шкафчик и при этом всяческими ужимками привлекал внимание Китыча, чтоб тот поучаствовал в потехе. Потеха была жестокой. Отказаться участвовать в спектакле напрямую было опасно. Гена мог запросто разволноваться, а волновался он не очень хорошо, прямо скажем, нельзя было ему волноваться – начальник смены об этом особо предупредил. Китыч делал вид, что угорает от шутки. Прибегал Гоша, обнаруживал пропажу и начинал натурально реветь. Ревел, но от восторга, и Гена, колотя себя по коленам кулаками. Так продолжалось несколько дней
Ревел, но уже от ярости и Китыч, расписывая мне всю эту историю за бутылкой портвейна на Народной.
– Представь себе это кино! Крыса провоняла на всю раздевалку! Выбросил, наконец…Прикинь, бригада коммунистического труда, твою мать! Один тихий дурак, другой – буйный! И три безногих инвалида! И я весь такой в белом! Ювелир! Тут сам скоро сдвинешься! А что? Запросто. Тут захожу как-то в раздевалку – Гоша сидит голый на скамейке и дрочит. И на меня смотрит так… внимательно. Я задом-задом от греха подальше. Теперь вообще боюсь к нему спиной стоять. Нормально? Это мой руководитель постарался – Биндер! Невзлюбил меня с первого курса! А что я ему сделал? Мало того, что на конвейер поставил, так еще и коллектив подобрал соответствующий. А на золото, между прочим, племянника посадил!
Тут Кит, включив по привычке бытовой антисемитизм, погрешил против правды. У бедняги Биндера просто не было выбора. За три года учебы в 11-м ПТУ Кит собрал столько квитанций и извещений о приводах в милицию, сколько заслуженный ювелир не соберет за всю свою жизнь почетных грамот. Куда такого? На золото? Даже за дипломом Кит пришел прямо из вытрезвителя. Праздновал окончание учебы… В этой знаменитой пьянке и я принимал участие. Последнее, что помню – Кит лежит на газоне, раскинув руки, совершенно мертвый. Его и отвезли сначала в какую-то лечебницу при вытрезвителе. Хорошо еще, что не в морг.
– Все в порядке? – тревожно спросил Биндер Китыча, когда тот встал в дверях, как каменный гость. Вчера Биндер уже было уверовал, что отмучился и теперь понял, что никогда не следует радоваться заранее.