Редкие прохожие прятали хмурые лица и отвечали на вопросы отрывисто и враждебно. Унылые, потрескавшиеся морщинами, дома глядели пустыми окнами наружу, как нищие старики в доме престарелых: с покорной, молчаливой тоской. Ничто не утепляло взгляд, ничто не свидетельствовало о беззаботной сонной провинциальной жизни. Хоть бы одно крохотное кафе, из которого доносится музыка, ну хотя бы нарядный ларек, уютный магазинчик с приветливой милой продавщицей, гостиница с карельским орнаментом и чахлой клумбой перед парадным входом… Хотя бы несколько праздных ротозеев с заспанными физиономиями, пришедших поглазеть на прибывших пассажиров – их так любили высмеивать классики русской литературы. Сгодилась бы и румяная мамочка с коляской, упитанный важный городовой с заложенными за спину руками – ни фига! Пусто.
Страшен советский райцентр! Молодой специалист, оказавшийся здесь по распределению, спивался в несколько лет. С этим монстром невозможно было биться, потому что это был дух. Мрачный дух уныния и безысходности, вызванный из преисподней большевиками в 17-м году. Его символический лик висел на главной площади и внимательно следил за тем, чтобы паства шагала в ад. Он уже не лютовал, как в славные 20-е годы, но всякая живительная человеческая радость по-прежнему была ему несносна. Ее успешно заменял революционный пафос. Когда-то классики выставляли провинции счет за то, что она жила убогими мещанскими удовольствиями и не радела о высоком. Теперь высокого было вдоволь. Согласно официальным отчетам районных властей, население городка дружно развивало и без того развитый социализм, чтоб вознестись еще выше, еще ближе к заветной цели – коммунизму! На заводах стучали кувалды, в полях трещали сеялки, по радио бодро звучали песни. Процент успехов в отчетах всегда зашкаливал за сотню! Неуклонно повышался и процент уверенности населения в завтрашнем дне!
Правда, вечерами на город опускалась темень, а вместе с ней и постылая тоска. Тихо вокруг. Только не спит Ильич. Незримо обходит улочки и закоулочки, заботливо высматривает, не затеплился ли где робкий лучик лампадки, не встал ли кто на сон грядущий на колени перед иконой? Нет, никто не встал. Можно возвращаться на свой пьедестал перед райкомом….
Когда тоска становилась невыносимой, партийные жрецы собирали народ в колонны и они шли по главной улице с алыми транспарантами, славя своих, проклятьем заклейменных, вождей. После демонстрации в домах накрывались столы и начинался массовый запой с песнями, плясками и мордобоем.
И опять наступали серые будни. За год иссякали силы у самых бодрых натур, заканчивалось жизнелюбие у самых отчаянных оптимистов. Недаром сами местные в свое время говорили: «Лучше неволя, чем Лодейное Поле!»
Нигде советская власть не добилась таких впечатляющих успехов, как в русской северной глубинке. Тут понимаешь с пугающей ясностью, что пощады тебе нет. Ты никогда не сможешь стать богатым, ты никогда не сможешь стать свободным, ты никогда не сможешь устроить свою жизнь так, чтобы она не казалась тебе каторгой – скучной и постылой обыденностью, исполненной беспросветной нуждой и унижением.
Однако я отвлекся.
…После долгих мытарств мы-таки нашли редакцию, где уборщица открыла нам кабинет для ночлега. Я расположился на столе, за которым по утрам проходили планерки. Андрюха примостился на диване. Всю ночь мы слушали, как под потолком жужжат комары и вспоминали пионерский лагерь, где проходили практику в прошлом году.
Утром, в воскресенье, пришел хромой мужик в гимнастерке и отвел в нас в общежитие какого-то техникума. А в понедельник начались рабочие будни.
Скоро выяснилось, что свою будущую профессию я не понимал вообще. Достаточно сказать, что я выбрал для практики отдел сельского хозяйства, потому что он ассоциировался у меня с есенинскими березками и тургеневскими рощицами. Возглавлял отдел Николай Иванович, алкоголик в периодической завязке с двадцатилетним стажем, член партии коммунистов с сорокалетним стажем, мужик вредный, как мухомор, и суровый, как наждачная бумага. К 70 годам он вынес убеждение, что жизнь – это борьба за урожай, и с нетерпением ждал посевной или уборочной, когда в полной мере раскрывался его талант и предназначение. Безжалостные запои накатывали на Николая Ивановича зимой, когда в полях замолкал стрекот тракторов, а на город опускалась долгая холодная ночь. Никто не знал район лучше Николая Ивановича, все председатели колхозов и совхозов были с ним на «ты», секретарь райкома уважительно называл его по имени отчеству; он воевал с финнами где-то в этих местах и 9 мая надевал пиджак с орденами и медалями. Война наградила Николая хромотой и хроническим кашлем, ленинское мировоззрение воспитало отвращение ко всякого рода легкомыслию, беспричинной веселости и буржуазному комфорту. Насколько я мог понять, коммунизм для Николая Ивановича был не местом для смеха. У него была в голове своя модель мира. Там шла великая битва за счастье всех народов, там в светлое будущее люди вгрызались отбойными молотками и ковшами гигантских экскаваторов, а когда стихал рев моторов и рассеивалась пыль, грозно пели «Интернационал».