Несмотря на тяжкую молодость и запои, Николай Иванович сохранил завидное здоровье и работоспособность. Худой, жилистый, поднимался он по лестнице без одышки и злился, когда его расспрашивали о давлении, которое считал пережитком прошлого. «Какое у коммуниста может быть давление? Сколько надо будет, столько и будет давление!»
Увы, Николай Иванович невзлюбил меня именно за то, что я (по глупому мечтательному лицу было видать) витал в тургеневских тенистых рощицах и золотистых полях, где собирал букеты из васильков и любовался алыми закатами. А предстояло увидеть мне суровый труд на благо района в свинарниках и силосных ямах. Иваныч с нетерпением ждал час справедливого торжества, когда я окуну свою довольную рожу в навоз, а он будет размазывать его своей мозолистой крестьянской рукой по моей белой рубашке.
Главный редактор, Виктор Юрьевич, смотрел на меня почти с сочувствием. Это был добрый покладистый мужик с мягким брюшком, которое навивало мысли о мягкой покладистой жене. В газету он попал из райкома, в котором на высокой должности остался трудиться его шурин. На планерке, представив нас с Андреем коллективу, Виктор Юрьевич как-то неуверенно попросил Николая Ивановича научить меня журналистскому мастерству и поделиться богатым опытом. Звучало, как просьба особенно не зверствовать. Николай Иванович язвительно хмыкнул.
– Научим. Они там, в Ленинграде, до сих пор думают, что булки на деревьях растут. Вот пусть полюбуется, как хлебушек выращивают на самом деле.
Коллектив одобрительно загудел.
Нелюбовь провинциалов к столичным в те годы была столь очевидной и обезоруживающей, что принималась как данность. В провинции не могли взять в толк, как в одном государстве люди умудрились разделиться на счастливчиков, которым выпала судьба жить в столицах, и дураков, которые эти столицы кормили, а сами жили впроголодь. Правда, те провинциалы, кто имел родственников в деревне, могли рассчитывать на кусок сала и солонины, а то и на бочонок меда в придачу к скудному городскому пайку, а те, кто был без корней, нездешний…. Свидетельствую, осенив себя крестом – на полках в магазинах в Лодейном Поле было пусто. Порой не было даже сигарет. И это не выдумки, что на выходные хозяйки из маленьких городков отправлялись в столицы не за культурой, а за колбасой и фруктами.
Андрюхе повезло. Его взял под крыло молодой симпатичный выпускник ЛГУ Александр, попавший год назад в Лодейное Поле по распределению. Саша приехал сюда вместе с молодой женой и малюткой сыном. Жизнь в Лодейном Поле еще не сломила его. Из него еще не выветрился ленинградский студенческий дух, он еще не успел закиснуть и сморщиться в рассоле едкого провинциального нигилизма. Он верил, что через два года вернется в Ленинград победителем, и смотрел на свою работу, как на ссылку, необходимую каждому честному поэту. Вечерами Александр писал диссидентский роман про вернувшегося из сталинской ссылки художника, а ночью читал для укрепления духа самиздатовский «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Андрюхины заметки он правил, а то и переписывал, одной левой, а потом они увлеченно беседовали о литературе. Андрей ходил на работу почти с удовольствием и зачастую с томиком Хемингуэя в руках.
Я приходил с горькими мыслями. Мой шеф читал исключительно «Правду» и писал передовицы о том, как вывести сельское хозяйство из коматозного состояния. Поначалу я пытался с ним заигрывать, но просчитался. Я выбрал роль юного простодушного веселого симпатяги с белозубой улыбкой, который понимает, что ничего не понимает в сельском хозяйстве, но готов научится у старшего товарища, который не может устоять перед таким обаятельным напором. Оно, быть может, и сработало бы, будь Николай Николаевич женщиной. Но он был мужчиной, к тому же не глупым. Ему моя белозубая улыбка была, как нож к горлу. Я был столичный прыщ, городской повеса, избалованный бездельник, притворяшка, который в гробу видел сельское хозяйство и которому нужна лишь хорошая оценка за практику. Разубедить в этом старика было невозможно, даже если бы я пришел на утреннюю планерку в рыжей фуфайке, насквозь пропахшей колхозным говном.