…Много подлинного горя в нашей жизни. Мне случалось брать интервью со смертником, которого вскоре расстреляли в Крестах, я видел в тюрьмах полностью раздавленных судьбой страдальцев, сидел у изголовья тяжко больных, но эта девочка не выходит из головы. Я как-то спросил Андрея, что самого грустного он видел в своей жизни, и он сразу понял меня и ответил так:
– Как-то возвращался я с военных сборов с северов, на поезде. И вот где-то под Череповцом поезд остановился. За окном – поле. Вдали, в серой дымке видны заводские трубы, домны. День обыкновенный, солнечный, прохладный. Поле тоже обыкновенное, советское, с заросшими канавами, с какими-то ржавыми железяками, остатками шпал, битым кирпичом… И в этом поле расположилась на простыне семья. Папа, мама и дочка. Папа в пиджаке курит, отмахивается от комаров, мама в малиновой кофте стоит на коленях. На газете – огурцы, помидоры, бутылка вина, лимонад, какие-то кулечки. Девочка в белом платьице внимательно, напряженно смотрит, как мама достает из сумки кулечки. Видно, что долго готовились, тщательно выбирали покупки. Семейный праздник. Пикник. Все как у людей. Вокруг ни души, только вороны в небе кружатся. Мы постояли и тронулись, девочка обернулась, что-то сказала маме, и та тоже мельком глянула на вагон, а меня по сердцу резанула такая тоска и безысходность, что я забрался на верхнюю полку и лежал там до самого вечера. Понимаешь меня?
Я кивнул подавленно.
Блажь? Не знаю, не знаю. Просто бывают минуты особого просветления в жизни каждого человека, когда он видит подлинный трагизм и бессмысленность в обыденном существовании. Без веры, без красоты. Без Бога. Дело, конечно, не в бедности.
Таинственный схимник в келье, находящийся в непрестанной молитве, не вызовет сочувствие или жалость у праздного и далекого от веры человека, скорее удивление и робость, уважение или восхищение, а иногда и благоговение, и восторг.
А Николай Иванович, коммунист с 40-летним стажем, посвятивший свою жизнь борьбе за счастье мирового пролетариата, к закату превратился в унылого вредного старикашку. Целый город с трехсотлетней историей превратился в советский населенный пункт с истуканом на центральной площади вместо церкви. Чем гордиться человеку, если он родился в подобном населенном пункте? Я не знаю.
Знаю только, что монастырь в глубине северных лесов не вызывает ощущение «на краю света». Скорее, наоборот, он кажется светильником в ночи, отрадным прибежищем, где можно спрятаться и перевести дух. А может быть и заново родиться.
Я был хорошо знаком с писателем Даниилом Граниным в последние годы его жизни, как-то он признался мне, что с глубоким сочувствием относится к жителям провинциальных русских городов.
– Я понимаю гордость тех, кто живет в Петербурге, в Москве, или, предположим, в Казани, в Сочи. А чем гордиться жителю Котласа? Медвежьегорска? Ухты? Нечем… Я бы уехал. И я не осуждаю тех, кто уезжает. Без самоуважения человек умирает. Надо обязательно найти точку опоры.
Я слышал, что возродили к жизни, очистили от забвения и поношения монастырь Александра Свирского. Теперь там много паломников, вновь зазвенели колокола. Надеюсь, что какая-то часть благодати достанется и Лодейному Полю. Надеюсь, что настанут, наконец, времена, когда по берегам Свири вырастут крепкие двухэтажные деревянные дома, которыми когда-то славился наш Север, в которых будут жить зажиточные многодетные семьи и ни одна сволочь не посмеет сунуть свой нос за ограду их усадеб без приглашения. Свободные люди будут сами свободно выбирать свою судьбу.
А ведь я даже не помню, как называлась моя первая в жизни районная газета…
Глава 36. Писательство
Первая практика едва не отбила у меня всякое желание работать по профессии. На третьем курсе я стал лихорадочно писать роман-эпопею, который к исходу пятого курса должен был обеспечить мне пропуск в большую литературу и избавить от журналистского рабства.
Ни одного живого писателя я не знал. Ни в одном литературном журнале не был. Вход в литературу я представлял так: открываю дверь в кабинет главного редактора и, немного смущаясь, кладу пухлую папку на стол.
– Вот… написал…
– Что это, молодой человек?
– Роман.
– Роман?! – седой и пожилой главный редактор откидывается на спинку кресла. – Всего-навсего? А вы представляете себе, любезный, что такое роман?
Дурак даже не представляет, что лежит у него на столе и продолжает изгаляться:
– Люся, дорогая, – кричит он строгой даме в очках, которая сидит за пишущей машинкой в приемной, – иди сюда, нам роман принесли! Как у Толстого! В четырех частях!