Герасимов был целен. Если я разделял веру и поступки совершенно свободно и, веруя, грешил без покаяния, то Миша после университета уехал в Сибирь отрабатывать три года исключительно ради того, что бы «не быть обязанным государству за обучение». Для меня столь высокие помыслы были просто непостижимы. Свою связь с Богом я видел поначалу где-то в космосе, откуда земные грешки казались смехотворно малыми и несущественными. Ну переспал с девчонкой, ну напился, ну обманул преподавателя, ну и что? Создатель Вселенной со всеми ее звездами и планетами вышел со мной на контакт – шутка ли? Вечность! Абсолют! Тут никаких мозгов не хватит, чтоб обхватить эту мысль. А вдруг Он откроет мне дверь тайны мироздания, и я обрету мудрый покой и силу?!
А тут эта дура – Ленка, говорит, что залетела и уже на втором месяце и что я должен жениться! Ага, разбежался! Да лучше повеситься! Господи, прости меня, грешного! Сделай так, чтоб Ленка благополучно сделала аборт и отстала от меня! Ведь я хороший, в сущности, парень и никому не желаю зла. Ну, было нам с ней хорошо, теперь я буду осторожен. Но свадьба – ни-ни, Господи. Рано. Еще не написан гениальный роман. Еще столько девчонок вокруг!
Как-то вот так.
Говорят, что викинги в средние века крестились, потому что получали за это подарки. Многие по нескольку раз. Моя вера была не многим глубже. Выпив в парадной три майонезных банки портвейна, я мог схватить за грудки собутыльника и прореветь ему в испуганное лицо, что Бог первичен, а материя вторична и что «в Библии все сказано»! А потом вместе с Китом затеять драку с мужиками, которые имели наглость сделать нам замечание за непотребное поведение.
На втором и третьем курсе я прочитал почти полностью собрание сочинений Достоевского в 30 томах. Читал, как и жил, беспорядочно, яростно, запойно, со слезой и скрежетом зубовным, с отвращением, с протестом, с гневом; наконец, с открытым от изумления ртом! «Великого инквизитора» читал весенней ночью. Несколько раз вскакивал с кровати и читал стоя. Потом выскочил на улицу и быстрым шагом пошел в лес. Дивная, апрельская ночь накрыла меня свежим покровом. Земля дышала. В темноте слышно было как переговариваются между собой талые ручьи – и тренькали детским дискантом, перепрыгивая мелкие камешки, и заливались беспечным смехом, перекатываясь через коряги и валуны, и ворчали, ворочаясь по-стариковски, в глубоких заводях. Всех собирала в свою утробу безымянная речка, которая в апреле становилась полноводной и норовистой, а жарким летом почти исчезала в глубоких торфяных впадинах и канавах. Речка впадала неподалеку в Оккервиль, та в свою очередь в Охту, Охта в Неву, а Нева в Атлантический океан. Эта мысль – что я стою неподалеку от побережья Атлантического океана – всегда будоражила мое воображение. В детстве мы с Китом неоднократно снаряжали маленькие драккары из сосновой коры в дальний путь к берегам Норвегии и, опуская их в стремительное течение, провожали старым моряцким напутствием: «Семь футов под килем!»
Вот и теперь речка взволнованно лопотала под мостком, унося воды моего леса в могучий океан, словно «хлопотливая труженица в весеннюю страду», по словам поэта. Отовсюду, из мрака, дышала влажная прохлада, настоянная на прелом запахе оттаявшей земли. На небе мерцали крупные яркие звезды. Я вышел на лесную поляну, поросшую сухой прошлогодней травой, и задрал голову.
Ничто так не очищает душу, как ночное звездное небо. Я вдруг почувствовал то, что искал многие годы – я сделался счастливым. Назвать счастьем после этого все, что я знал и перечувствовал, было кощунством. Это был не восторг, не умиление, не покой… Не экстаз, не упоение… Это было не покаяние… Это была необыкновенная полнота жизни, как будто была тьма и вдруг включили свет, и ты увидел подлинный мир ясными глазами и мир был прекрасен. В нем не было страха, не было загадок, не было предчувствий и надежд, не было времени. В нем все вопросы получили ответ. Я стоял, как громом пораженный и блаженные слезы катились из моих глаз…
Свет выключился через три-четыре минуты так же неожиданно, как и включился, но глубокий обморок благодати еще долго был со мною.