Впереди был отпуск без малого год. О праздности не могло идти и речи! Я приступил к написанию романа. Всерьез. Отец устроил меня на должность сторожа строящегося корпуса фабрики имени Ногина, и я охранял здание от злодеев по выходным дням. В субботу, после обеда, меня запускали, как сторожевую собаку, за ворота стройки, а в понедельник утром выпускали на волю. Устроившись в теплом кабинете будущего директора, я стучал по клавишам своей пишущей машинки, которую привозил из дома в рюкзаке, с утра до глубокого вечера, так что по всем гулким коридорам было слышно: сторож не спит! Работает…
Роман был как бы о любви. Замес был крутым. Она – фанатичная, бескомпромиссная комсомолка, он… Он – это как бы я. Только поумнее, поироничнее, пообразованнее (таким я хотел себя видеть). Ну и покрасивее, наверно. Приехал этот как бы я в районный центр, списанный с псковского Острова, и познакомился с девушкой прямо в отделении милиции, где она подвизалась дружинницей. Он такой столичный весь, циничный, образованный нигилист, а она прямо-таки предана до мозга костей делу Ленина.
Ну и сошлись… лед и пламень. Она – монументальная коммунистка, он – повеса, обаятельная сволочь, коварный бабник. Как он ее пытался очеловечить! А она решила наставить его на путь истинный. То есть сделать из него правоверного коммуниста. Они сначала забавно бодались, иногда увлекали меня, но скоро выдохлись. Огня не было, одни искры. И секс не предвиделся. Игорь даже и не пытался. Это как соблазнять гипсовую «Девушку с веслом» в парке. Они много гуляли, много говорили… скучно говорили, банально, с нарастающей неприязнью к ним автора. Раздражение героев тоже накапливалось. Так бывает и в жизни – оба любезничают, хотя терпеть не могут друг друга и только ждут удобного момента, чтоб ужалить. Однажды Марья сводила Игоря к постаменту Клавдии Назаровой (это местная партизанка такая была), а потом они пошли на берег реки Великая (о, как утомила меня эта бесконечная ходьба по унылому райцентру, где и кафе приличного было не найти!). Там Марья показала на холм на другом берегу и сказала, что в 44-м на этом холме погиб ее дед, освобождая Псковщину от фашистских захватчиков. Тут Игоря и должно было торкнуть. Я напрягся, вперил взгляд в своего героя и стал ждать, когда он скажет главные, нужные слова. Игоря заклинило. Маша выждала паузу и недоуменно на него посмотрела.
– Да уж, – сказал Игорь и сцепил зубы.
И вот тут я впервые столкнулся с великой тайной искусства: не хочешь срать – не мучай жопу. Муза Мельпомена, которая с брезгливой жалостью наблюдала за моими выморочными усилиями несколько месяцев кряду, – отвернулась! Вместо нее высунулась какая-то козлиная рожа и блудливо мне подмигнула. Произошло это в субботу вечером. У меня во лбу было уже полтора литра чифиря и от поднявшегося давления звенело в ушах. К тому же болели подушечки пальцев, потому что я барабанил по клавишам пишущей машинки как ненормальный, когда из меня лезла всякая чушь. А в последние дни только она и лезла.
« – Вот им, – Маша указала на возившихся в клумбе детишек, – и принадлежит будущее, которое мы строим».
Это и были последние цензурные строчки незаконченного романа «По правде говоря». Дальше меня прорвало не для печати. И остановить подлинное вдохновение я не мог.
«Игорь отбросил на землю сигарету и зло сказал:
– Дальше, вот этот, в панаме и желтых штанишках, сопьется к двадцати годам и будет лежать облеванный под забором. А рыжая девчонка с ведерком родит сопляка от приблудного молодца, станет к тридцати годам толще коровы, вставит в рот железные зубы и будет торговать морковкой на рынке.
– Игорь, ты опять?!
– Не опять, а снова. Ты когда мне дашь, стерлядь комсомольская? У тебя что там, между ног, писулька или пупок завязанный?
Марья вытаращила глаза.
– Ты, ты, ты…
– Я это, я!! Протри зенки, если не видишь! Короче! Сейчас покупаем два фуфыря и идем к тебе домой. Там я прочищу тебе душничок до полного блеска, как говорит мой приятель Петрик, а потом мы вмажем стакана по три красного. А потом, если ты не можешь без этого кончить, прочитаешь мне пятую главу манифеста Маркса, идет?»
Надо признаться, из меня поперло. Накатил какой-то истерический восторг. Я плясал какой-то безумный танец, вырвавшись из клетки. Было ли это вдохновением или я просто блевал отравленной пищей – не знаю. Но оторвался от души. Маша бледнела, Маша краснела, Маша покрывалась пятнами, Маша хваталась за сердце, пыталась даже влепить Игорю пощечину, но Игоря было уже не остановить! Он был неотразим, мой Игореша, остроумен, дерзок, смел! Голем ожил! Глаза заблестели, на щеках вспыхнул румянец! И мои щеки покраснели, и мои глаза заблестели, и пальцы неутомимо долбили в тугие клавиши канцелярской машинки, извлекая все новые и новые, пугающие слова-хулиганы.