Ко мне Люда относилась чуточку по-матерински, хотя я и строил из себя будущего лауреата. Часто приносила на свидание что-нибудь вкусненькое. Я без стеснения пользовался статусом нищего студента, и в кино, в кафе, в рестораны мы ходили исключительно за ее счет.
Секс стал для нас обоих открытием. Я впервые понял, что вкусное блюдо можно кушать, не торопясь и наслаждаясь, а Людмила вообще открыла для себя, что не только «мужикам это надо». Женщина расцвела. Ей стало доставлять радость красиво одеваться, вызывающе красить у меня на кухне губы и ресницы, а духи «Может быть» отныне стали для меня афродизиаком. Белье стало исключительно черным и кружевным, и снимала она его соблазнительно – медленно, поднимая на меня затуманенные похотью синие глаза и наслаждаясь моим вожделением. Она перестал стесняться своего тела, которое встречало мои губы и язык с нетерпеливой страстью, и заставляла меня служить своему телу беспрекословно. Мы занимались «этим» на полу. Иногда с утра и до вечера, делая перерыв на туалет и еду. Спускаясь потом по лестнице, Люда со смехом признавалась, что с трудом может сдвинуть ноги. Я гордился собой и хотел еще и еще.
Наверное, такой и должна быть плотская любовь. Мы не ссорились, не мешали друг другу, помогали, чем могли, скучали во время долгой разлуки. Не знаю, изменяла ли мне Людмила, но я ей изменял с легким сердцем. Считал, что это все пустяки по сравнению с той глубокой нежностью, которую испытывал к ней, и которая была синонимом моей верности.
Вспоминал ли я о Боге? Вспоминал. Как о добром отце, который настолько велик и необъятен, что мои жалкие грешки ему и разглядывать было не интересно. Ну, замужняя женщина, да. Так ведь для здоровья полезно и мы никому не мешаем!
По правде сказать, в тот год я вообще никому не мешал. Сторожем я получал в месяц в два раза больше, чем потом в университете.
Неделя была абсолютно свободна для творчества и любви.
Бог тоже не мешал мне. Я блудил без вызова, ссор и скандалов и вел трезвый образ жизни. Я никого не обижал. Мне некого было ненавидеть. Я не вынашивал зла. Никому не завидовал. Не обижался. Людмила была доброй и порядочной женщиной, и мне не стыдно было предстать с ней перед Отцом, зная, что Он любит ее еще больше, чем я.
Вообще, весь год в академическом отпуске я прислушивался к малейшим движениям своей души и пытался понять, как мне следует их растолковать. Такая вот мне выпала привилегия в застойные годы.
Каждый день с утра я уходил в лес и гулял по три-четыре часа один. Лес встречал меня с радостью и обнимал, как старого друга. Я поверял ему свои мысли, и он отвечал дуновением ветра или шелестом листьев, что смысл жизни в покое, в тишине, в созерцании красоты и переживании вечности.
Хорошо!
Зимой я всматривался в голубые тени на снегу и со смехом стряхивал на голову иней с деревьев, мечтал о необыкновенных встречах и любовях, в мае забирался в заросли цветущей черемухи и, одурманенный ее лекарственным ароматом, впадал в настоящий транс, с почти реальными видениями; я наслаждался пронзительной грустью в ноябре, когда последние желтые листья с кустов падали в мокрый снег; летом, наевшись черники до отвала, я благодарил лес, кланялся ему и говорил: «Спасибо, господин лес!»
Я тогда искал счастья, как голодная собака, и в первую очередь носом, по запаху, который воскрешал в душе счастливые воспоминания и погружал меня в грезы. Но с каждым разом делать это становилось все труднее. Увы! Юность посылала мне свои последние сигналы. Молодость не была столь щедрой. Гормональный фон приходил в норму. Отныне даром счастье не приходило. Теперь и радость приходилось добывать порой тяжким трудом.
Лишь много лет спустя я понял, что источник счастья не в лесу и принудительными усилиями его не вытащить. Особенно, когда тебе уже за тридцать. Но в тот год счастья в избытке. Я вел дневник, в котором специальным значком отмечал счастливо прожитый день. Дневник сохранился. Больше всего счастливых дней в тот год выпало на апрель – аж 14 штук! Пролистав дневники последующих лет, я убедился, что значков с каждым годом все меньше и меньше. Три, два, один… А потом они и вовсе пропали…
Университету я благодарен. Шесть лет я искал себя. Шесть лет меня окружали интересные люди. Шесть лет я читал хорошие книги, смотрел спектакли, слушал лекции, влюблялся, спорил до хрипоты с Андре и Славиком о вечных вопросах – ну, право, что еще нужно молодому человеку, интеллектуалу? Марксистская философия не прилипла ко мне и особо не навредила. Я вообще не верю, что философия способна искалечить человека, если его воля и ум не предрасположены соответствующим образом. Материалист становится материалистом задолго до того, как познакомится с трудами Фейербаха. Материалист познает мир не за письменным столом или созерцая звездное небо, а вкладывая в банк очередной денежный пай или благоговейно поглаживая руль своего нового автомобиля. И познание это глубже, чем кажется на первый взгляд. За ним – представление о добре и зле, правде и лжи, достоинстве и низости, о Вселенной, если угодно, и месте человека в ней. Прежде выводов Гегеля человек ощущал себя богоподобным, прежде выводов Ленина человек ощущал себя обезьяной. Поэтому так злятся обезьяны, когда смеются над их предком, поэтому так оскорблены верующие, когда поносят их Отца. Поэтому обезьяны и верующие никогда не поймут друг друга. Ну и пусть! Главное, чтоб не дрались.