Это был типичный женский цветник середины восьмидесятых. Шесть милых симпатичных молодых женщин, которые читали Цветаеву, слушали Цоя и Гребенщикова, ходили на выставки и на дискотеки, в Кировский театр и в ленинградский рок-клуб, пили водку и шампанское, курили «Ротманс» и «Беломор» и обладали приятным шармом превосходства над серостью и убогостью советской действительности. Некоторые были изрядно образованы и умны. Натэлла Кулешова, красивая женщина, чуть склонная к полноте, с грузинским профилем и острым язвительным умом, была на «ты» со многими заслуженными артистами ленинградских театров; Ольга Светличная поразила мою рабоче-крестьянскую душу тем, что в совершенстве знала французский и в детстве имела собственную гувернантку; Вера была точной копией леди Дианы и при этом обладала обаянием хорошо воспитанной веселой барышни; Татьяна Гаген прекрасно разбиралась во французской живописи XX века, была до карикатурности заносчива и злоречива, и находилась в постоянном поиске молодого человека, который смог бы затмить своими дарованиями ее самомнение; Танька Левина, перфекционистка с веселыми ямочками на щеках, тоже искала жениха, желательно с фамилией Иванов, поскольку главный по кадрам университета не очень жаловал «левиных». Наконец, ровесница века, мудрая Любовь Давыдовна Беркович, машинистка, которая не мыслила себя без работы, без своей верной пишущей машинки и была мамой и бабушкой нашей компании.
Главный редактор газеты Наталья Толстая, как и положено грамотному руководителю, была среднего пола и хорошо смотрелась в этой роли.
Хорошо помню, как мягко падал в эти теплые женские руки. Хорошо быть единственным! Приятно войти в двери и увидеть, как поднимаются на тебя шесть пар женских глаз, всегда любопытных, всегда ожидающих, всегда готовых к игре «а попробуй-ка меня соблазни».
Работали мы мало, чая пили много, с конфетами и домашними плюшками, курили до одурения, умничали, строили глазки и сплетничали. Я быстро обабился. Мужская грубость теперь меня раздражала, серьезные мужские разговоры утомляли. Народная улица с ее пещерными нравами отталкивала и пугала. Я стал много хихикать и усвоил легкий, ироничный взгляд на мир. Теперь мой стеб не был злым, как раньше, скорее, снисходительным. Одно время я даже вошел в роль «баловня судьбы», всеобщего любимца, доброго малого с белозубой улыбкой, не ведающего печали, но эта ноша оказалась мне не по плечам.
Штатное расписание в еженедельнике было укомплектовано, и мой маленький гарем был застрахован от мужского вторжения. Правда, и желающих вторгнуться было немного.
Зарплаты в газете были сугубо женские. Я, например, получал 95 рублей. На свою собственную зарплату жила только Толстая с окладом и премиями под двести. Остальные девчонки, и я в том числе, висели на шеях у своих мужей или родителей.
В таких условиях избежать служебного романа невозможно. Пока я примерялся, на кого «положить глаз», меня выбрала Натэлла Кулешова.
Натэлла была создана для любви в жанре латиноамериканской драмы. Ей нужен был чилийский перчик, без которого отношения быстро утомляли ее. Мужчины беззастенчиво и плотоядно заглядывались на Натэллу, поводя носами, как собаки, учуявшие аппетитный запах, но «своих» она выбирала сама. Трудно было сказать, кто станет следующим. Мачо ее не интересовали. Сухие интеллектуалы тем более. Ее привлекали искренние натуры. Она и сама всегда влюблялась искренно и бескорыстно. Всякий раз это был честный поединок, который начинался романтически, развивался драматически, а заканчивался порой трагически. Редко кому удавалось соскочить в середине пути или изменить сюжетную канву. Натэлла умела завладеть душой. Она была умна по-женски, то есть хорошо знала мужское сердце и его слабости. Вначале потакая самолюбию мужчины, а потом уязвляя его гордость, она добивалась от него рабской зависимости и выкручивала ему яйца так, что бедняга отплясывал трепака до тех пор, пока ей не надоедало. Оружием ревности она владела в совершенстве и применяла ее безжалостно.
Вообще бухали мы в редакции дружно, весело и много. По любому поводу и без повода. Плясали рок-н-рол и бесились, как дети. Девчонки напивались. Хорошо помню, как волок на плече по лестнице Ольгу, у которой в детстве была гувернантка, а потом сдирал с ее безжизненного тела пальто в прихожей, а помогала мне «леди Диана» Вера, которая этим вечером блевала в туалете.
Никто из нас, кроме разве что меня, не был алкоголиком. Так пила вся страна. Трезвый человек вызывал сочувствие и враждебность. Спившихся выталкивали вон из приличного общества, как павших в битве с зеленым змием.