Разумеется, по пьянке и грешили. Мы с Натэллой уже давно возвращались с работы вместе. Шли пешком до метро на Невском, говорили о работе, Пастернаке и Заболоцком, а думали о сексе. Это было так очевидно, что порой мы замолкали на полуслове. Какой там Пастернак на фиг… Хотелось упасть на колени и прильнуть ртом к ее лобку.
Однажды после вечеринки, в благословенную пятницу, я провожал ее до дома, где была прописана ее мать: уже год как она работала с мужем где-то в Средней Азии.
Мы стояли возле парадной и прятали глаза.
– Зайдешь? – спросила она глухим голосом, который не имел никакого отношения к комсомолу, но приглашал в преисподнюю.
Сглотнув, я кивнул. Мы поднялись на пятый этаж и уже в коридоре начали целоваться.
– Можешь в меня… – прошептала она, когда я расстегивал у кровати со спущенными штанами ее лифчик. – Ну что ты возишься? Забыл, как это делается? Погоди, я сама.
Спустя пять минут, стряхивая пепел в пепельницу на моей груди, она грустно произнесла:
– Какие же вы, мужики, глупые…
– Почему глупые?
– Ломаетесь, строите из себя героев, а сами боитесь до смерти, что пипка не встанет. У меня был один… грузин. Красавец, умница, университетское образование, дом в Гаграх… Джигит! Месяц меня обихаживал. Гарцевал, как конь перед кобылой. А в постели задрожал, как кролик. Я ему говорю: «Не бойся, милый, расслабься, сейчас все у нас получится!» А он меня чуть не задушил. Натурально! Накинулся. Потому что женщина должна знать свое место! А он, видите ли, мужчина! Царь… зверей. Лев! А потом плакал… признался, что хочет руки на себя положить. Я ему врача посоветовала, мой знакомый, сексолог… Есть же таблетки…
– Ты ничего другого не могла рассказать?
– А что? Ты вон тоже боялся… герой с улицы Народной. Гроза замужних баб и невинных девиц. Думаешь, не видно? Как ты ломаешься? Знаешь, кому хорошо в постели? Кто не строит из себя… Мы же животные. Выкинь из головы всякую муть про стыд и приличия, и все такое, и будешь самцом, как… бабуин.
– Сама же лечила меня весь вечер Набоковым. Тот еще бабуин.
– А зачем нам Набоков в постели? Третий лишний.
– Хорошо вам, бабам, советы давать. Задрала ноги и думай себе: «Когда ж ты кончишь, баран безрогий». А «баран» старается, пыхтит. Зачем пыхтит, спрашивается? Если аплодисментов не будет? Кончил, и на боковую.
– У тебя юмор есть. Мне это нравится. Но самолюбия в тебе слишком много. Чего ты пыжишься все время? Остынь. Мой муж… объелся груш, тоже много о себе воображал. Я первый год тащила его, пихала под зад, а потом поняла – бесполезно. Ведь что обидно – он же умный, не злой, сына любит, балует… Но – воли нет, совсем. И выпить он любит. Ты, кстати, тоже. Бросай. Плохо кончится. Тебе надо определиться, Миша. Возьми комсомольскую тему. Возглавишь отдел. Осенью подашь документы в Университет марксизма-ленинизма: это нужно для анкеты. Ходить на лекции не придется. Я все устрою. Через два года получишь корочки. Выберем тебя в комитет ВЛКСМ университета. А там – открытая дорога: можно по комсомольской линии пойти, а можно – на факультет, в аспирантуру, за диссертацию сесть. Главное, не теряй время, как мой благоверный… Три года пыхтит над первой главой… А ты хорошо целуешься. Пепельницу на пол поставь. Смотри, у меня молоко из соска до сих пор идет, если нажать. Хочешь попробовать? Как мамочку? Да… вот так. Сильнее. А теперь эту. Нежно, язычком. А теперь ниже… еще ниже… Сделай мамочке приятное…
Из парадной я вышел в утренних сумерках. Усы пахли возбужденной женщиной. О муже я не думал. О последствиях тоже. Самец, которого домогалась Натэлла, проснулся. Бабуин ликовал! И ему очень хотелось выпить и закусить. Поэтому я прямо пешком отправился к другому бабуину, который только что продрал глаза у себя в постели и вспоминал, куда заныкал вечером заначку. Мы столкнулись с ним у парадной.
– Ты? Куда? А я знаю тут одно местечко: правда водка, но в любое время.
– Согласен! Пошли!
К полудню я мы обнимались на кухне под любимые песни Юрия Лозы.
– Ты пойми, слушай сюда, – говорил я, настойчиво заглядывая другу в глаза, – мы не бабуины. Мы – люди! Нас сотворил Бог! Я в любую минуту могу спасти тебе жизнь, жертвуя собой, а могу и предать, как Иуда! Потому что я Богоподобен! И ты – Богоподобен!
– Я? – у Кита от признательности наворачивались слезы на глазах. – А мне колонный говорит: «Никитин, у тебя ни стыда, ни совести! Ты куда дел новые покрышки?!» А куда я их дел? А мы их с тобой сейчас обмываем – вот куда я их дел! Понял меня? Ничего, старые еще месяца два продержаться, а там посмотрим…
– Я хочу очиститься, Кит. Отрекаюсь от греха, понял? Завтра пойду в лес, и ты со мной! В лесу мы ближе к Богу!