Мы невинно сблизились. Невинность возбуждала нас обоих. Я обрел в ней ту самую прекрасную девушку, которую так и не нашел в юности; она просто отдыхала после семейных драм. Любовь Давыдовна с высоты своих восьмидесяти лет видела в нас прекрасную пару. Мы часто сбегали на обед по одиночке (чтоб Натэлла не ревновала) в ближайшее кафе, а потом гуляли. Я помолодел. Опять стал глупым, радостным и беспечным. Мы словно сбежали из взрослого мира и не хотели возвращаться. Все было, как давным-давно, в первый раз. И впереди был первый поцелуй (он так и не случился), и первое признание в любви, и первое падение в прекрасную бездну, когда юноша и девушка чудесным образом преображаются в мужчину и женщину. Мы наслаждались риском, стоя на краю. Никто не хотел сделать первый шаг. Он неизбежно увлек бы нас из этого волшебного состояния, а без него было невыносимо серо и скучно. Почувствовать юношескую влюбленность с опозданием в десять лет… не знаю, пожелал бы я подобное другу.
Натэлла оценила опасность сразу и теперь нещадно гнобила меня по всякому поводу. Она догадывалась, что ничего серьезного у нас с Верой не выйдет и все равно не хотела делиться. Редакция затаила дыхание и ждала развязки. Она наступила неожиданным образом. Лучезарное сияние Веркиных глаз неожиданно потускнело, а потом и вовсе угасло. Все. Закончился роман. Кто-то выключил рубильник.
В редакции появился новый молодой мужчина. Холостой и обаятельный. Из интеллигентной семьи. Он и включил рубильник вновь. Только теперь все тепло и свет Веркиных глаз достались ему.
Я страдал ровно две недели, изведя Андрея и Славика своим нытьем. Киту жаловаться было бесполезно. У него был один-единственный способ лечения от всех напастей с пагубными побочными эффектами. Через две недели кто-то милосердно вырубил и мой рубильник, и я вернулся в прежнюю жизнь. По крайней мере, теперь я знал, как выглядит любовь в шестнадцать.
Увы, Натэлла ничего не забыла. Наши отношения напоминали поединок, смысл которого состоял в том, чтобы противник запросил пощады. Внешне все выглядело пристойно. Битва шла в астрале. Иногда одно-единственное слово, сказанное за чайным столом после летучки, становилось ядерным взрывом, а холодная терпеливая улыбка химической атакой. Страдали мы оба, но сдаваться никто не хотел. Теперь я думаю – а как сдаваться? Просить прощение? За что? За то, что разлюбил? Полноте, да и не любил вовсе. К тому же подобное признание стало бы для меня смертной казнью. Разлюбить могла одна она. Желательно со спецэффектами. Предложить руку и сердце? Но Натэлла разводиться не собиралась, обеспеченная и состоятельная семья надежно хранила ее женский статус и благополучие. Да и в страшном сне я не мог представить, как живу вместе с этой гремучей змеей.
Предложить: «Давай останемся друзьями»? Разве это не издевательство? Нанеся и получив множество ран, предлагать противнику дружбу?
Расцепить нас могла только судьба.
Глава 43. Перестройка
Между тем с приходом нового, молодого генсека Горбачева началась перестройка. Кто-то назвал ее свежими ветрами перемен. Я бы сказал иначе. Началось брожение. Протухший коммунистический режим забродил, выделяя газы. Донные отложения токсичного марксистского ила взбаламутились. Горбачев подбросил в забродившую массу дрожжей и она запузырилась и вспучилась. «Процесс пошел», – как с удовлетворением отметил генсек, и его (процесс, да и генсека!) было уже не остановить.
Из щелей повылезали оракулы. Началось соревнование в вольнодумстве. Тот, кто еще вчера казался смельчаком, ныне становился ретроградом, а вперед выскакивал, как задиристый воробей, новый герой с взъерошенной шевелюрой и шальными от дерзости глазами. Началось, как в известной сказке: «И вовсе вы не великий, а всего лишь величайший», – а закончилось, как и следовало ожидать: «Бей его! Ломай!»
Рабы и лакеи гордо поднимали головы и, как когда-то их деды, готовы были запеть: «Кипит наш разум возмущенный». Коммунисты сдулись почти сразу. Все увидели, что и не такие уж они ужасные и всесильные, и злорадно смыкали вокруг них кольцо презрения и отчуждения. Скоро затрещит обшивка корабля, который намерен был плыть через волны до самого края Истории; скоро повалятся мачты и пассажиры в панике начнут прыгать за борт; скоро смертельно усталый капитан скажет в телекамеры: «Кончено! Все свободны. Спасибо!».
Но это будет потом. А в 86-м корабль еще плыл в будущее с гордо реющим красным флагом.
Я-таки поступил с легкой руки Натэллы в УМЛ (Университет марксизма-ленинизма), что обязывало меня изредка появляться в парткоме ЛГУ, где секретарша ставила в мою зачетку отличные оценки. Я стал членом комитета комсомола университета и теперь периодически ходил на чудовищно скучные совещания, где на птичьем языке молодые люди с постными каменными лицами решали какие-то загадочные комсомольские проблемы. Я так и не научился придавать своему лицу каменно-строгую бесстрастность и выдавал себя то рассеянным, то скучающим, то глумливым выражением. Сразу было видно, что я чужой в этой стае, но секретарь был со мною вежлив и особенно не докучал. В газете я вел, как и предлагала Натэлла, комсомольскую тему. Тема требовала некоторых журналистских навыков. Нельзя было увлекаться и умничать, но не стоило и уходить в сухой формализм, используя набившие оскомину клише. Время требовало перемен. Что это значило в комсомольской работе, толком никто не знал. Партком не в состоянии был, как прежде, ясно и твердо указать курс. У них там тоже появились сомнения. Шли самостоятельно. Секретарь хмурился на совещаниях и производил впечатление человека, который знает как, но пока выжидает. Нам всем оставалось имитировать задористость и боевитость. Типа: «Ну что приуныли, чертяки?! Давайте-ка грянем дружно!».