Я всячески пытался выбить из себя искры задора и искренности. Вымучивал из себя мысли про то, как можно с энтузиазмом провести субботник. Размышлял, почему надо читать работы Ленина (почему? Да чтоб задор не иссяк!). Уверял заблудших, что только в марксизме-ленинизме человек может найти ответы на все злободневные вопросы. И опять, как и в Ладейном Поле шесть лет назад, мне пришлось писать про комсомольский билет. Некая Ирина Яковлева с пятого курса филфака потеряла комсомольский билет. Чрезвычайное событие или заурядный случай? Есть о чем поговорить в эпоху гласности. Мы встретились с усталой девушкой в пустой аудитории после занятий, и я сразу понял, что конфликта, из которого можно было извлечь острую драматургию, не получится.
– Как же так, Ира? Это же… билет. Комсомольский! Кошелек с деньгами и то…
– Вместе с кошельком и потеряла. В сумочке. В кошельке вся стипендия была. Хотела сапоги себе купить на зиму. Жалко.
Я не стал спрашивать, что жалко – кошелек или билет. Самому мне стало жалко денег почему-то.
– Да Бог с ними, с деньгами, – словно вспомнив забытый текст, торопливо поправилась Ирина, – билета жалко. Теперь как быть? Могут ведь и исключить?
– Могут, – вздохнул я. – Сильно переживаешь?
– Сильно.
– И раскаиваешься?
– Конечно. Пятый курс. Шутка ли? Может найдется?
Статью я писал два дня. Выжал из себя все. Главная мысль сначала была – большие беды начинаются с малого. Но! Утерять билет – разве это мало?! Задумался и родил: билет – это не красная книжица, это материальное свидетельство большой идеи! Символ, наподобие знамени! Клятва, которую мы носим в сердце! Святыня, которую бойцы хранили на груди во время Великой Отечественной. Пафос получился чудовищный. Я дописался до того, что билет – это пропуск в новую жизнь, что хранить его нужно вечно. В конце текста опять назойливо сигналил финал: «Ведь в этом и заключается наша правда!»
Поставив точку, я долго сидел на стуле перед секретером, тупо глядя в глаза Ричи Блэкмору, который сочувственно хмурился в ответ. Вспомнил, что нечто подобное о комсомольском билете писал уже в давно в Лодейном Поле. Мучила мысль – не повторяюсь ли? На душе было гадко. Пришла в голову простая мысль: «Как же я могу сказать то, что я думаю, если не могу сказать то, что я думаю?» «А ты не думай, – сказал Ричи, – лучше послушай мой «Сэйл Эвей»». Что я и сделал. И когда в ушах начался мощный накат бури перед громом, и Ковердейл вновь позвал меня в дорогу, забыл про все на свете.
Я шел явно не своей дорожкой, но что делать? Честолюбие съедало. Хотелось наверх. Туда, где сидели эти люди в серых костюмах и тусклыми лицами, которые были посвящены в тайну власти. Моя «духовница» Натэлла настойчиво и умело пихала меня под зад наверх. Сама она расцвела. Пришло ее время. Сухие догматы застойных времен душили всех. Натка, обладая живым умом и бешенным темпераментом, только и ждала, когда подует ветер и наполнит ее паруса. Газета действительно преобразилась. Либеральная профессура нашла в издании платформу, где можно было опубликовать свои выстраданные мысли. Месяц от месяца они становились все крамольнее и крамольнее, пока партком не начинал стучать кулачком по столу.
Я высовывался, как мог и, наконец, меня заметили.
В январе 1987 года пригласили на собеседование в обком комсомола. По этому случаю я надел серый костюм и нацепил на лацкан комсомольский значок. Ждал чего угодно, но действительность превзошла все ожидания. Мне предложили должность инструктора обкома в отделе пропаганды! В памяти остался серый молодой человек в сером костюме, Валентин, который вежливо и благожелательно расспрашивал меня про мою жизнь, интересовался планами на будущее, увлечениями, друзьями. Предчувствуя, что на меня надвигается невероятная удача, я подобострастно лепетал правильные слова и пожирал собеседника влюбленными глазами. «Да свой я, свой! – кричали мои глаза. – Верьте мне! Возьмите! Я вам горы сворочу! В атаку на врага пойду! Пить перестану!»