В двух словах закончу эту поучительную историю.
Беда пришла откуда не ждали. Сокрушая советский строй, Андрей не знал, что сокрушает и собственную судьбу. Сначала все ладилось как нельзя лучше. Андрей удачно влился в либеральный мейнстрим конца восьмидесятых, когда посредственные, но бойкие журналисты по всей стране, почувствовали себя властителями дум и были уверены, что не выпустят из своих рук знамя либеральной Победы до конца своих дней. Это был зигзаг их удачи, триумф журналистики вообще. Потом пришел тот, кого так страстно ждали – капитализм без намордника и всяких там возвышенных «фиглей-миглей», пришел в своем натуральном виде вурдалака и стал с хрустом кушать в советском курятнике всех подряд. Сначала «крякнули» самые «независимые и умные», потом дошла очередь и до остальных. «Аврора» пошла ко дну. Вместе с коллективом. Марина была не из тех, кто опускает руки. Она верно поняла перемены. Договорились с мужем жить иначе. Со стихами было покончено, с глупыми разговорами о литературе тоже. Андрей решительно ушел в бизнес. Вернулся без гроша в кармане, обвешанный долгами и бандюками, которые волочились за ним, как волки за обессиленным бизоном. Марина бандюков боялась и намертво закрыла перед мужем дверь, старясь не слушать стоны и мольбы снаружи. Но Андрей-таки уцелел! Хотя, по словам супруги, окончательно «десоциализировался».
Все это я узнал много лет спустя, когда нашел Марину через общих знакомых. Все-таки она была незаурядной личностью, меня снедало любопытство. Проживала она теперь в центре Петербурга, в старом доме. Дверь мне открыла худая женщина, в которой я с трудом разглядел прежнюю надменную красавицу. Мы обнялись по-дружески и сели за стол пить чай. Говорила она, я слушал. Про поэзию она говорила неохотно; теперь она занималась танцами. Про мужа скупо сообщила, что он «десоциализировался» и больше ничего. Я и не расспрашивал. Потом начались странности. Через пять минут в дверь позвонили, еще раз настойчиво, потом опять…
– Кто это?
– Так. Не обращай внимания, – отвечала Марина.
Ничего себе «не обращай»! Я неоднократно порывался встать, но Марина властно удерживала меня. Сорок минут (я засек время!) мы пили чай под непрерывный звон в прихожей. Наконец я не выдержал.
– Слушай, даже если это муж, зачем все это? Давай откроем. Он ведь не уйдет. И что подумает?
– Хорошо. Если ты хочешь.
Мы вышли в коридор. Я невольно напрягся и сжал кулаки, приготовившись ко всему. Марина впустила в дверь старенького простоволосого мужчину в поношенном драповом пальто. Я растерянно сказал: «Здрасте», – но он меня, кажется, не услышал.
– Я вот сходил в магазин, принес вот… пряники, – пробормотал мужчина, встряхивая полиэтиленовым пакетом и глядя куда-то в бок.
– Снеси на кухню, – равнодушно сказала Марина. – И поставь чайник.
Ни «познакомьтесь!», ни «узнаешь, кто это?», «у нас гость!» – словно меня и не было. Словно не было сорока минут абсурда.
Мы вышли с ней на лестничную площадку. Я протянул руку.
– Ну… рад был тебя…
– Ты молодец, – сказала она твердо, – а я была дура.
И неожиданно грациозно обняла мой затылок ладонью, привлекла к себе и поцеловала в губы.
– Прощай.
Я вышел в питерский двор-колодец, поднял воротник и невольно перекрестился. «Мой Бог! До чего же причудлива судьба! И как мало мы знаем о том, что сулит нам благо, а что зло!» И все-таки Маринка внушала мне уважение. Сильная баба.
Глава 44. Изгои
Итак, я стал изгоем. Не отреклись только проверенные друзья. Китычу было наплевать на все эти райкомы-обкомы со всеми их обитателями, лишь бы заводился по утрам проклятый «Ераз», Андрей советовал смотреть на все, как на продолжение творчества, только Славик меня понимал, как никто.
Славка сам к этому времени испил кубок комсомольского блудодейства до дна. Из Петроградского райкома его перевели в секретари комсомольской организации Печатного двора, чтоб он набрался опыта руководящей работы перед предполагаемым повышением. Такой же несчастный чужак, как и я, в райкоме Славка уживался во враждебной среде более или менее благополучно, потому что спасала бессмысленная, но исключительно бумажная работа. На производстве его ждала банда неудовлетворенных молодых провинциальных баб, которые насмотрелись в детстве фильмов про комсомол и хотели видеть во главе себя альфа-самца с амбициями будущего генсека. Славку они приняли настороженно, сразу определив на глаз, что «не орел». Комсомольских «орлов» я и сам хорошо помню. Их удивительная способность вносить энтузиазм даже в похороны, всегда была для меня загадкой, а бойкая трескотня на собраниях была несносней звука бормашинки в кабинете стоматологии. К тому же комсомолки Печатного двора, как и вся страна, хотели перемен! Перемены, так уж вышло, олицетворялись новым секретарем, то есть Славкой.