Какой из эстета, умницы, рефлексирующего интеллигента комсомольский вожак? Славка пытался обаять склочное бабье своим врожденным дружелюбием, покладистостью, но только разбудил в них злой охотничий азарт и женское презрение: «Нюня!» «Нюня» не хватал их за жопу в темных углах, не умел грозно рычать на непокорных, не заглядывал под юбки, не совращал обещаниями решить квартирные вопросы и найти подходящих женихов. «Нюня», как кот Леопольд, только просил: «Ребята, давайте жить дружно!» Теперь осмелевшие девки были недовольны всем, они демонстративно требовали от вожака подвигов. Вожак бегал с покрасневшими глазами по цехам и, подражая киношным комсомольцам 50-х, сыпал шутками-прибаутками направо и налево, изображая «рабочую косточку»: «Ну что, девчата, приуныли? Так и женихов распугать можно!» Новая роль не задалась. У Славки на лбу тиснеными буквами было написано: «Александр Блок. Избранное»…
К несчастью, на производстве был еще партком, и там сидела задерганная женщина лет сорока, которая так же, как и все секретари парткомов в то время, не знала, каких перемен еще надо было вечно недовольному начальству. Получив дозу адреналина в обкоме партии, она спешила поделиться ею с комсомольским секретарем. Тогда на слуху было: «Партия сказала надо, комсомол ответил – есть!» Надо было «улучшить, углубить, вдохнуть новую струю, по-новому взглянуть и перестроить».
«Есть», – уныло отвечал Славка, собирал актив и петушился из последних сил, догадываясь, что ему уже давно никто не верит.
Назревал бунт. Как по заказу именно в эти месяцы развалилась окончательно Славкина семья и обиженная супруга в отместку и по настоянию своих родителей накатала на Славу жалобу… в партком. Устало и покорно Славка выслушал очередные упреки старших товарищей. Было очевидно, что наступили черные денечки.
Как он все это выдержал – не понимаю. Помню, как он признавался мне в то время, что самый тяжкий день для него на неделе – воскресенье. Потому что за ним приходил понедельник. Удачно совпало, что как раз именно в это время у меня случилась история с обкомом комсомола и я сочувствовал другу глубоко и искренно. В субботу мы встречались с ним у него дома, жарили куренка и напивались в дым.
Последняя попытка спасти положение была жалка. Славка пригласил свой актив к себе в гости по случаю 8 Марта, и меня заодно, чтоб разбавить ядовитую женскую массу. Так поступали в то время многие начальники. Совместная пьянка сближает, срезает острые углы. Выпускает пар, одним словом. Согласился я неохотно. Еще свежи были собственные воспоминания о комсомольской карьере.
В гостиной за накрытым столом я увидел восемь пар внимательных девичьих глаз, которые не обещали ничего хорошего. «Ну-ну, – говорили они. – Попробуйте ребята, а мы посмеемся». Славка суетился, предлагал тосты, рекомендовал меня как холостяка с ленинградской пропиской. Старался, похоже, он один. Пили, как было принято, много, шутили вынуждено, молчали мрачно. Даже изрядно нагрузившись ликерами и ромом, все чувствовали какую-то фальшь в нашем якобы сближении. Девчонки переговаривались между собой, курили дешевые сигареты. Никто не пытался меня соблазнить, а это самый плохой признак. Мне приглянулась некая Оля, девица откуда-то из-под Иванова, точнее привлекли внимание ее ноги в черных чулках (голову не помню). Ноги то сдвигались, то раздвигались, то укладывались одна на другую, наконец поднялись и пересели. Потом была музыка, танцы, холодный, заснеженный двор, остановка трамвая, чей-то голос: «Да он же совсем пьян!» – и, наконец, родная парадная с запахом мочи и долгожданная дверь, в которую никак не втыкался ключ.
На следующий день мы гуляли с другом по Петроградской. Говорили о пустяках, потом Славка вдруг сказал выстрадано:
– Стараешься, стараешься, а в ответ…
И тут голос его дрогнул. Я посмотрел сбоку – Славка плакал.
Дураки мы были с ним набитые! Куда лезли? Зачем?
Между прочим, вспоминается в связи с этим одна реальная история, популярная в узких партийных кругах. Был на предприятии секретарь парткома – мужчина средних лет, умный, образованный, порядочный и ужасно совестливый. Работе отдавался полностью. В партию верил безоговорочно, жену любил всем сердцем. Когда в партии с приходом Горбачева завелась измена, он мужественно терпел, когда изменила жена с близким другом – повесился у себя в кабинете на люстре. Правда, говорят, и пил он в последнее время сильно. Мука смертельная была в его глазах в последние денечки.