Коммунистическая мораль, выросшая из христианской традиции, но сразу потерявшая Отца, была беззащитна перед своими взбунтовавшимися незаконнорожденными детьми. Дети хотели сладко кушать. Они хорошо усвоили уроки Дарвина еще в школе и не понимали, зачем делиться, если можно съесть в одну глотку. Что мог возразить им комсомольский функционер в сером костюме и значком на груди? Что человек путем эволюции достиг уже такого уровня развития, что чувствует необходимость отдать ближнему последний кусок? Ну, кто чувствует – тот пусть и отдает, а кто не чувствует – пусть отбирает.
Честная интеллигенция, напуганная открывавшейся перспективой, заговорила – не о совести, нет! – о гражданской ответственности, об уважении к правам личности, о преимуществах правового государства и неразделимой связи прав и обязанностей. Но в народе уже народилась новая обезьяна, весьма похожая на старую – заухмылялась глумливая харя торжествующего хама, который готов был опять ломать и низвергать, отнимать и делить, грабить и насиловать. Только теперь без всяких гуманистических лозунгов. Все по чесноку! Человек человеку – волк! Доказано наукой!
Все занялись бизнесом. Кто-то подворовывал на заводе гвозди и продавал за бутылку, кто-то шил брюки на заказ, кто-то занимался частным извозом.
Мы с Китычем тоже решили сделать бизнес. Он просто напрашивался, обещая прибыль в сто процентов. Предположим, бутылка портвейна в магазине стоила пять рублей. Купить ее можно было в строго ограниченное время и с боем, но эти вопросы решались. Зато вечером и ночью бутылка шла от десяти рублей и выше. Чем больше бутылок – тем выше навар. Было только одно «но». Нельзя было пить продукт, приготовленный на продажу.
Для этого – мы договорились сразу – портвейн делился на две части. Одна для честного пьянства, другая для обогащения. Закупили для начала на Китычин аванс сразу десять бутылок. Пять честно выпили в первый же день за успех предприятия. Остальные пять выпили на второй день, уговаривая себя, что это «в последний раз». Еще пять купили у спекулянтов по десяти рублей в третью ночь и тоже выпили. На четвертый день заняли у знакомых шоферов в парке пятьдесят рублей и купили еще пять бутылок (почему-то считали, что шесть – это слишком много на двоих). Пили их на скамейке с незнакомыми водилами из соседнего таксомоторного парка. Заспорили о норманнской теории возникновения Русского государства. Таксисты считали, что никакого Рюрика не было, а был Гостомысл. Подрались. Приехала милиция и похватала самых пьяных и буйных. В отделении Китыч кричал, что он сын турецкого подданного и зачем-то требовал жалобную книгу. Сержанту надоел этот цирк и Китыча отволокли в соседнюю комнату, где побили резиновыми дубинками и привязали ремнями к койке до утра. Меня выпустили поздней ночью на все четыре стороны.
Это был, так сказать, заключительный аккорд моей комсомольской карьеры. Бумага из милиции пришла на работу и в комитет комсомола через три недели. В сущности, она была подарком для комсомольских товарищей. Теперь не надо было ломать голову, по какой причине меня нужно гнать в три шеи из приличного общества. Зам по идеологии пригласил меня в кабинет. Пряча глаза и улыбку, спросил, что со мной случилось.
– Шел из библиотеки домой, споткнулся на ровном месте, а тут патруль. Даже слова не дали сказать, запихали в пикап, а в отделении разобрались и отпустили.
– Понятно. Бывает. Будем собирать бюро. Готовься.
– Я всегда готов. С детства.
Натэлла не ругалась. Она, давно поняла, что поставила опять не на ту лошадку и приготовилась к грустным похоронам наших незаурядных отношений. В ней проснулась мать.
– Мишка, ты ведь умный, талантливый, красивый. Зачем ты себя губишь? Ведь сопьешься! А настоящая жизнь только начинается. Перестройка! Сейчас надо быть на низком старте. Понимаешь, какие возможности открываются? Старперы уходят, молодым дорога! Я верю в тебя! Соберись!