Я вернулся в университет и обнаружил, что в редакции произошли перемены. Появились новые сотрудники мужского пола и, как минимум, двое из них стали фаворитами неуемной Наты. Мне была уготовлена судьба страдальца, который ежедневно должен был ревновать и скорбеть об упущенном счастье. Новенькие были молоды, талантливы и честолюбивы. Ревновал и страдал я сильно, но вида не показывал. Это Нату категорически не устраивало. Ей нужна была не просто победа, но торжество, когда сразу три незаурядных молодых мужика мутузят друг друга на глазах у всех за право быть главным любовником. Начался спектакль, который увлек всю редакцию. Судачили даже нештатные сотрудники, вовлеченные в эту драму. Моя роль в ней была самой неприглядной. Сгорая от обиды и ревности, я всячески старался дать понять зрителям, что мне все равно! Что я свободен, «словно птица в небесах»! Что у меня другие цели, важные и таинственные, что меня домогаются другие женщины и я устал выбирать между ними. Что я всю жизнь только и мечтал, чтобы Натэлла была только моим начальником и не более. Жалкая роль!
Неофициально – и я сам настаивал на этом! – наши отношения закончились и теперь Натэла, на правах старого друга могла рассказывать мне интимные подробности своих амурных похождений, ожидая сочувствия и советов. Это ли не пытка? Слушать о том, как «он поставил меня на колени» или «я просто не могла подняться» и изображать при этом понимание или полное равнодушие, острить, подсказывать, как правильно отреагировать на то, что любовник опоздал на свидание или не принес цветы. Догадывалась ли Наталья о моих страданиях? Конечно, знала. Чего хотела? Чтоб я перестал притворяться и признался ей в любви. Штыпель посоветовал бы объясниться. Зачем? Чтоб угас этот восхитительный яростный огонь в ее глазах, когда я с деланным равнодушием рассказывал ей о собственных, выдуманных любовных историях? Когда она дрожащим голосом выспрашивала подробности, комкая пальцами новой платок? Когда она готова была убить меня, а я готов был убить ее?
Беда была в том, что нам было интересно друг с другом.
Но я стал сдавать. Выдохся.
Ведь надо было еще и работать! Каждый день встречаться с людьми, которых хотелось обойти за километр. Спрашивать их о всякой ерунде, делая заинтересованное лицо, писать текст, который прыгал перед глазами от возмущения… Все это могло плохо закончиться.
И закончилось. Я опять запил. Разумеется, с Китычем. Его долго соблазнять не пришлось. Пили с утра у него в парке после того, как он, заглотив стопку подсолнечного масла, проходил врача, ставил у механика печать в путевку и выгонял машину за ворота. Да, забыл, надо было еще позвонить в «рыгаловку» и сообщить, что машина сломалась. В конце концов «рыгаловка» взбунтовалась, пришлось и вправду сломать машину и стать на ремонт. Заодно отпала надобность проходить врача. Тут-то мы и развернулись с Китом! В пьянство вовлеклись еще три шофера – Чирика, Сергуня и Сашка Длинный. Портвейн брали у «спекулей», закусывали чем придется. Сначала «забодали» запаску Китыча, потом «запаску» Сергуни, который оказался тоже еще тот гуляка, потом откуда-то появились ненужные запчасти, канистры, талоны на бензин… Я примелькался в парке настолько, что меня принимали за шофера из соседней колонны. Скоро к нам прибился еще один белобрысый горбоносый парень с двумя выбитыми передними зубами, из 4-го таксомоторного парка, которого мы почему-то сразу окрестили Волком Ларсеном. Он пытался привить нам с Китычем «французский вариант». Это когда наливаешь всего четверть стакана, пьешь мелкими глоточками, а закусываешь исключительно тонкими ломтиками докторской колбаски. Откуда у простого парня появилась эта барская привычка – не знаю. Может быть, подсмотрел что-то в кино, а может душа тосковала о возвышенном, но мы с Китычем на буржуазные соблазны не поддались. Кит глушил портвейн стаканами, а у меня вообще был собственный метод. Перед застольем с друзьями я наспех заглатывал из горла в одиночку целую бутылку портвейна без закуски. Ждал, чтоб «торкнуло». А потом «догонял» наравне со всеми. Ребята заметили, что «Майкл сильно сдал», быстро отключается, посмеивались. Но я не буянил, никому не мешал, а просто мирно спал в кабине или где-нибудь в закутке, на этаже.
На подвиги меня не тянуло, по бабам я не бегал, не врал, как другие, про свою жизнь… Пил исключительно для того, чтобы забыться. Очнувшись, и увидев привычные небритые рыла, скорей хватался за стакан.