К нам тянулись. Вечером парк был во власти пьяниц. Я был в этом мире своим среди чужих.
Шофера могли часами до хрипоты спорить о своих «жиклерах» и «карбюраторах», о карданах и запасках, о выгодных «точках», о гаде колонном. Или дулись ночь напролет в «очко» или «буру». Иногда во мне рождался протест, и я вторгался в нудный шоферский разговор, как миссионер в толпу язычников. Тогда говорили о высоком: есть ли жизнь на других планетах, кто сильнее, слон или тигр, и может ли кашалот проглотить человека. О женщинах, как и на Народной, говорили скупо, целомудренно и по делу. Просто кто-нибудь вспоминал, как вместе «с Лехой» подхватил «трепака» в заводской общаге и после этого полчаса все бурно обсуждали, как от него лечиться народными способами.
Знало ли начальство, что твориться у него под носом? Разумеется, знало. Но что они могли поделать? Рядом находились другие парки, где требовались шофера. Прогульщики и пьяницы кочевали с одного парка в другой, как северные олени в поисках подходящих пастбищ. В ЛПО-2 работали два биологических вида шоферов: пожилые, суровые, седые и ответственные, и молодые веселые «раздолбаи», про которых Лоза пел: «Простые парни шофера, хозяева земли». В середине находились сомневающиеся средних лет. Иногда они примыкали к молодежи, иногда к старикам, в зависимости от обстановки в семье и расположения начальства. Старики помнили Сталина, окопы Сталинграда и работали на совесть. На молодых они смотрели, как на чуму, и никак не могли понять, почему их до сих пор не арестуют. Молодые смотрели на стариков, как на вырождающийся вид мастодонтов, век которых подходил к концу, потому что они не дали потомства. С точки зрения эволюции было совершенно непонятно, какие признаки второй вид унаследовал от первого. Произошел какой-то сбой, мутация. На собраниях оба вида сидели раздельно, на этажах общались только по необходимости. Неприязнь была взаимной и глубокой.
Я как-то подсчитал, что Китыч в конце восьмидесятых полноценно работал в среднем три дня в неделю. Я сам – чуть меньше. Могучая страна просто кишела, как опарышами, молодыми тунеядцами. «Слава труду!» —убеждала партия. «А пусть работает зубастая пила!» – отвечал народившийся класс бездельников. В основном это были простые ребята, сильные и здоровые, отслужившие в армии, получившие хорошее образование в школах. Что свихнулось в их головах? Когда? Почему?
Один ответ приходит в голову. По кочану! Нельзя врать! Все, что начинается с вранья, заканчивается крахом. Когда-то большевики наврали всему миру, что знают, как сделать всех счастливыми. Не сразу, конечно, но в скором будущем. В молодежных театрах заслуженные артисты взволнованно обращались к залу: «Счастливые! Вы будете жить при коммунизме!» Через семьдесят лет старым большевикам ответило молодое поколение. Китыч, например, поднимая стакан портвейна, говорил: «Ну! Чтоб х… стоял и деньги были!».
С одной стороны, мы жили – не тужили. Вина было вдоволь, закуска доставалась почти даром. С другой… Как тоскливы были эти черные загулы! И вспоминаю, как хороши были юношеские пьянки! Иногда смотрю по телевизору, как худосочная певица, закатывая глаза, убеждает зрителя, что счастливее ее нет на свете никого! У нее видите ли грандиозные творческие планы! Вышел новый диск. Гастроли. Дура! Что ты знаешь о счастье, если не можешь вечером заснуть от тревожных мыслей, а утром с тоской ждешь плохих новостей? Счастье живет на Народной. Недолго! Где-то с 16-ти по 18 лет. В здоровом теле. В чистой, беззаботной голове. В благословенные 70-е годы. Оно залетает в сердце, как беспечный жаворонок и, если его не вспугнуть, два— три года будет услаждать душу чудесными ликующими трелями. А потом – извините. Бал кончен. Жаворонок улетел. Прилетел черный ворон. Клюет он больно, каркает про беду, которая всегда рядом, только споткнись… Здравствуй, взрослая жизнь, мля…
Глава 47. Бегство
В конце концов сколько веревочке не виться… Мое пребывание в университете стало мучительным. Я уволился осенью. Ушел в никуда.
Бесценный опыт! Никуда – это как чистый лист. Можно поставить сразу жирную кляксу. Можно каллиграфическим почерком вывести: «Новая жизнь. Глава первая».
Я поставил кляксу и еще растер ее на всю первую страницу. Никаких перспектив, никаких планов, никаких надежд. 1988 год. Наверху – ветры перемен, которые дули исключительно с запада, внизу – огромные очереди в винные отделы после двух и растущая злоба на власть. Пьянствовал я безобразно почти два месяца. И один, и с кем придется. С простыми гопниками и авторитетными ворами, которые учили меня науке выживать в заполярных лагерях строгого режима. Однажды пьянка с ними чуть не закончилась для меня трагически. Старый рецидивист с перепоя заподозрил во мне мента. Пьянствовали мы в какой-то убогой квартире на первом этаже. Ангел-хранитель поднял меня вовремя с обоссанного дивана и, выбравшись в коридор, я услышал с кухни голос: «Говорю же тебе – мент поганый! Кончать его надо!» Ангел-хранитель и вывел меня под ручку на лестничную площадку, помог спуститься вниз и отлетел лишь тогда, когда я упал во дворе в объятия трезвого Пашки Шапошникова.