Но главное, конечно, не в этом. Просто мне стало, наконец, хорошо после двух лет мытарств. Ничего более точного и исчерпывающего сказать не могу. Как будто лязгнули запоры, дверь в камеру распахнулась, вошел улыбающийся охранник и сказал: «Иванов, на выход! С вещами. Помилование тебе вышло, сукин сын! Смотри, больше не греши!»
Кто знает, что такое депрессия и благополучно вышел из нее, поймет меня.
Я почувствовал чудесную легкость бытия. Да, именно радостную легкость. Оказывается, жить легко, когда ты не мечтаешь стать сильнее всех и тебе довольно бутерброда с маслом. В весеннем лесу меня вновь, как в юности, настигало счастье. Подлинное счастье беспредметно. И беспричинно. Оно приходит всегда нежданно и уходит, когда его встречают аплодисментами. Его просто выдувает пристальное внимание. И идти к нему напролом тоже бесполезно. Заглянув в душу и убедившись, что там чисто, счастье может погостить несколько минут, но зато аромат не выветрится и несколько дней спустя.
Весна в этом году была ранняя, снег сошел уже в начале марта, черемуха зацвела в апреле. Под окном моей комнату по утрам пели скворцы, в полях – жаворонки. В лесу целый оркестр зябликов, зеленушек, щеглов и прочих мелких птах ежедневно исполняли гимн Жизни; в канавах рано вылезла сквозь сухие листья сныть и крапива. Мы с Андреем на целый день уходили в лес, забирались в самые глухие уголки и говорили, говорили, говорили… Это были многочасовые исповеди и наивные уроки богословия одновременно.
Это была наша с ним Весна, хотя мы сразу это и не поняли.
Через полгода наступила осень, а за нею и зима. Легкость бытия ушла. В церковь мы заглядывали редко. Посты не соблюдали. О воцерковлении не могло идти и речи. Грешил я, как и прежде – много. Разница была в том, что раньше я грешил без покаяния и стыда, с нарастающим унынием и тревогой, а теперь я знал, что расплачиваюсь за грех и не роптал.
– Это, как с пьянством, – объяснял я язычнику-Китычу, – вечером тебе хорошо, а наутро – плохо: похмелье. Расплата то есть. Кто тебе виноват? Сам и виноват! Не хочешь страдать – не пей! А если пьешь – какого лешего плачешь? Терпи!
Китыч после стакана портвейна бывал благодушен.
– Оно конечно, – отвечал он, – только я утром терпеть долго не стану. Опохмелюсь и опять мне станет хорошо…
Ну что взять с язычника – эпикурейца?
Между тем перемены, как грозный вал, надвигались на всех.
Глава 48. Смута
Пропало курево. Говорят сейчас, что все это было устроено специально. Верю. Правнуки большевиков прекрасно знали, что Февральскую революцию спровоцировали беспорядки женщин, когда по чьему-то злому умыслу прекратились поставки хлеба в Петроград. Хлеба было вдоволь. Эшелоны с зерном были заперты на запасных путях.
Терпеливый советский народ, в отличии от женщин царского режима, только застонал.
Я сам уже бросил курить, но прекрасно помню, как ходил на свалку за улицей Народной, куда на грузовиках свозили огромные мешки с бракованным табаком. Табак был плохенький, вперемежку с пылью, но отец – страстный куряка – был и этим доволен. Теперь самокрутки вновь, как и после войны, стали не редкость.
Водка, вино, сахар были по талонам. Талоны на черном рынке бойко уходили за пару бутылок водки.
Народ ворчал, но терпел.
На улицах появились бочки из-под кваса, но с кислым сухим вином. Они сразу обросли очередями с банками и бидонами. Неравенство возникло сразу: одна очередь была для лохов, другая, короткая, для сильных и наглых. Сильные скоро сообразили, что можно делать деньги из своего привилегированного положения и установили таксу для тех, кто не хотел долго томиться в очереди. Рупь сверху и заветная банка твоя! За день набегало до сотни. Продавец получал свою моржу и помалкивал. Недовольным в общей очереди затыкали рот – иногда кулаком, но чаще грозным матерным словом. Так на окраинах возникли многочисленные мелкотравчатые ОПГ. Каждая бочка находилась в окормлении местной мафии. Словцо это было популярным в народе после выходы на экраны итальянского сериала «Спрут». В мафию играли сначала «понарошку», но потом понравилось и стали играть всерьез. Вчерашние пацаны сделались «донами», которые появлялись время от времени у бочки и забирали выручку у своих бойцов. Буквально через месяц-другой вчерашние гопники, Мишки и Петьки, с которыми можно было запросто поделиться недокуренной папиросой, становились высокомерными и важными боссами, которые курили «Мальборо», носили черные кожаные куртки и никогда не отвечали на вопрос сразу, только через томительную паузу, да и то не всегда. Боссы были окружены прихлебателями, которые словно родились уже прихлебателями, и бойцами, которым с начальником было комфортнее жить, чем наособицу.