Мы вновь пили вместе с Китом. Теперь было как бы можно. Теперь глупо было морализировать, что пьянство – это плохо, что это добровольное сумасшествие, вред здоровью и прочая мура. Все можно! И нужно!
Из тех времен мне особенно запомнился смех. У нас на Народной все смеялись, особенно после стакана разбавленного «рояля». Это был истерический бесконечный однотонный смех с остановившимися выпученными глазами и красными лицами. Ничего смешного не было. Веселья не было. Был этот жуткий однообразный смех, в котором чувствовался ужас бездарно прожитой жизни и неотвратимо надвигающегося конца. В безумии находили утешение. Всеобщая разруха обещала всеобщее равенство. Тотальная мерзость давала надежду на отпущение грехов.
Объявив капитализм, власть, по сути, объявила согражданам, что ответственности за судьбы слабых больше не несет. Каждый за себя. Все как хотели горячие головы. Для тех, кто не понял – шоковая терапия!
К этому времени «мафии» уже выросли из детских штанишек, а умные головы во власти знали, как разбогатеть на «старых дрожжах» почившей советской экономики. Они нашли друг друга по запаху крупных денег и яростно совокупились. Средний когда-то класс тоже уразумел, что на сентиментальные переживания времени не осталось и надо приспосабливаться. Вчерашние физики-ядерщики неплохо орудовали лопатой, генетики наспех осваивали мастерство клиринга, из инженеров получались неплохие грузчики. Хуже всего пришлось пролетариату, за счастье которого 70 лет боролась советская власть. Киты, Пеки, Пашки, Петрухи вдруг обнаружили, что до них никому нет дела. Еще недавно их опекала милиция, еще недавно на профсоюзных и комсомольских собраниях их песочили и учили уму-разуму седые мужики и пожилые мамочки из месткома, взывая к совести и уговаривая взяться за ум ( об этом так весело было рассказывать потом в кругу хохочущих друзей), еще недавно они грозились начальству, что найдут себе другую работу, если их не оставят в покое… Оставили, наконец. Точнее сказали в лоб: «Идите в жопу! И делайте, что хотите!» Оказалось, что делать-то толком они ничего и не умели. И меньше всего они умели просто работать. Несколько лет они мечтали, как славно заживут без оков государства, хвастались у пивных ларьков, как разбогатеют «в один удар», провернув «дельце», и вот государство устранилось со вздохом облегчения. А сироты остались. Глупые и растерянные. Некоторые еще хорохорились, некоторые раскисли сразу. Все, что они умели – продавать нажитое отцами. Сначала это были телевизоры, мебель, холодильники. Потом – квартиры. Шансов выжить в джунглях у них не было никаких. Они были обречены.
Начался мор, какого не было с последней страшной войны. За пять-семь лет середины 90-х на моей улице умерли или погибли почти все мои приятели, знакомые и друзья. Уходили молодые здоровые мужчины в 30-35 лет. Если нечто подобное происходило и в других местах (а почему нет?) то страна потеряла несколько миллионов не старых мужиков за пять лет.
Глядя теперь на постаревшее лицо Чубайса, который хвастался, что не любит Достоевского, пытаюсь понять, ведал ли он, что творит и если ведал, то какие оправдания себе находил? Как засыпал Гайдар, о чем думал, натягивая одеяло к подбородку и глядя в потолок своей спальни? «Я сделал это! Я! Я! Извини, дед, ты был не прав!» Чем отличается бесчеловечность строителей «нового мира», которые сгоняли в колхозы несчастных крестьян, от бесчеловечности реставраторов «старого мира», которые эти колхозы распускали спустя шестьдесят лет? Недаром их скрепляет кровное идеологическое родство. Это только кажется, что внуки восстали на дедов: коммунисты стали антикоммунистами. На самом деле и те и другие восстали против Бога. И тех и других категорически не устраивает сам человек и окружающий его мир. В нем слишком много сложного, тонкого и лишнего. В этом мире плачут, глядя на закат, и страдают, глядя на несчастного калеку, ненавидят за обман и любят до полного самоотречения, молятся и проклинают. К чему это? Подсчитав норму калорий на день, можно обеспечит гомо сапиенсу безбедное существование и без Достоевского.
«Они» знают, как лучше. Горы трупов их не смущают. Потому что цели и смыслы их титанических усилий лежат вне человека. Они умеют строить египетские пирамиды, но никогда не смогут внятно объяснить, зачем это нужно Человеку. Нужно Хозяину, который незримо стоит за спиной. Они всегда спешат. Надо успеть. Что-то обжигает им пятки, что-то дышит им в затылок. Хозяин недоволен. Хозяин накажет. Быстрее! Еще быстрее! Их лица похожи на лица игроков в рулетку – тот же азарт, та же отстраненность от подлинного реального мира. Одно желание, одна страсть: выиграть фишки! Зачем? Нет ответа. Но когда фишек много – какой восторг, какое упоение! «Ты выиграл!» – доносится голос Хозяина сквозь аплодисменты и завистливые вздохи толпы. Но не с Небес, а откуда-то снизу.